Третий рейх - рассадник неолиберализма

       25 лет назад "Новое время" предложило мне написать для рубрики "Человек и его столетие" профиль Гитлера. Я сел за работу, много прочел и обнаружил некоторые неожиданные вещи. 

       В частности, мне попалась книга, где Гитлер изображался как большой энтузиаст прогресса и либерализма. Последнее меня удивило, но, читая, я понял, что имелся ввиду чисто экономический либерализм, то есть свобода рук крупного капитала. В двух словах это выглядело так: государство не вмешивается в дела картелей, не уделяет большого внимания социальному сектору, а обеспечивает главным образом полицейскую репрессивную функцию. На самом деле отношения между партийной кликой и крупным капиталом оказались более сложными и не такие безмятежными, что было, конечно, неизбежно в любом случае. 

       Но суть дела сводилась к тому, что гитлеровская концепция государства, в сущности, может считаться первым прецедентом так называемого неолиберального государства, которое появилось на свет к концу ХХ века под влиянием экономической концепции, получившей имя монетаризма. Типичным экспериментом в этом духе было правление Пиночета в Чили и попытки осуществить что-то подобное, прежде всего, в других странах Латинской Америки, а теперь и в Соединенных Штатах. 

       Тогда я вспомнил, как в самом начале 90-х годов в Лондон приезжали экономисты из Москвы, и многие из них оказались поклонниками Пиночета. Они так и говорили: нам нужен Пиночет. Кажется, они его и получили. Или? 

       Мою статью про Гитлера и другие работы для "Нового времени" смотрите на сайте kustarev-gto.com. 

       Читатель, разуй глаза!

 

АДОЛЬФ ГИТЛЕР. ТРИУМФ ДО ПОРАЖЕНИЯ

Если бы не Холокост, Война и Нюрнберг... Национал-социалистическая идея и ее фюрер

       На лондонском рынке “Кэмденлок” можно купить футболку. На ней изображен Гитлер с правой рукой на взлете. И написано: “Тур по Европе 1939 - 1945”. Стоит 5 фунтов. В табачно-газетных киосках за 2 фунта можно купить альбомного типа книжку. В ней любопытные найдут множество картинок и материалы к таким темам: почему Гитлер так не любил евреев? Правда ли, что он убил свою племянницу? Собирался ли Гитлер сжечь Париж? И т.п. 

       Итак, живая история кончилась, и началась мифология. В памяти масс Гитлер уже не реальная историческая фигура, а что-то вроде фигуранта из античной мифологии. На очереди комиксы и мультфильмы. Мифологический Адольф Гитлер - главный злодей человечества. На Гитлере - клеймо Антихриста. Клеймо это не смыть. 

       И все же попробуем увидеть, что за этим клеймом. В Гитлере воплотилась судьба нескольких поколений европейцев. Эпоха. Это - мы сами. Адольф Гитлер был один из нас.

Лавина начинается с маленького камушка

       Обывателя всегда мучил вопрос, был ли Гитлер “великим человеком”. Нацистская пропаганда провозгласила его Великим. Его деятельность имела геологические масштабы. В то же время обыденное сознание, особенно интеллигентное сознание, инстинктивно отказывается признать его величие. Гений и злодейство? Нет, несовместимы. Или это был злой гений? Ложная проблема. Гитлер не был великим. И не потому, что он был, как принято считать, воплощением зла. Просто таких великих вообще не бывает. Все репутации завышены. Осознавшая себя личность по инерции склонна к мании величия. Она создает мысленный идеал Великого человека, после чего надеется сама приблизиться к этому идеалу. Всем это сделать не удается. Но вакансия всегда заполнена. Если это не Гитлер или Сталин, то Пушкин или кто-то из Пугачевых, какая-нибудь Мадонна. Если на концерте поп-звезды присутствует 1 миллиард телезрителей, то величие этой звезды кажется пропорциональной этому миллиарду. Если в результате правления Гитлера погибли 35 миллионов человек, то кажется, что он был-таки сверхзлодеем. Но это иллюзия. Лавина начинается с маленького камушка. Ядерную катастрофу может начать простой полковник нажатием кнопки. На имя Гитлера просто бросает яркий свет грандиозная трагедия Европы ХХ столетия. И этот свет - слепит.

       На самом деле обстоятельства, в которые попал Гитлер, намного масштабнее и интереснее его самого. Но на этот раз нас занимает именно он сам. Итак, великим его можно не считать, но не следует впадать и в другую крайность. Гитлер отнюдь не был ничтожеством. Он был человеком значительно выше среднего. У него была глубокая политическая интуиция, превосходные стратегические способности, замечательная память, умение точно и убедительно излагать свои мысли. Он был действительно блестящим оратором и обаятельным человеком, даже магнетическим. Гитлер умел нравиться и производить впечатление. Имел успех в салоне, был salonfahig, как говорят немцы. В салоне и началась его карьера - там на него обратили внимание старые дамы.

       Часто говорят, что Гитлер был бездарным художником. Это неправда. Есть много свидетельств, что Гитлер был, наоборот, талантливым художником с задатками серьезного архитектора. Легко смеяться над его склонностью к монументальной пропаганде, но на самом деле его архитектурные и планировочные идеи были достаточно глубоки и современны. Он бросил живопись не потому, что не справился, а потому что его увлекли более интересные вещи.

       Интеллигентность Гитлера несомненна. Вернер Мазер тщательно изучил круг чтения Гитлера. Получается, что Гитлер обладал широкой эрудицией по части философии, политической истории и искусств. Это были не слишком систематические знания, но отнюдь не убогие. У Гитлера был острый ум и сильная воля к суждению; он читал много и с толком для себя.

       Интеллигенция открещивается от Гитлера, списывая его в мелкие буржуа, то есть в мещанство. На самом деле Гитлер был плоть от плоти европейской интеллигенции - гуманитарной, эстетствующей, романтической. Гитлер, конечно, не принадлежал к культивированному городскому патрициату, то есть к той буржуазной интеллигенции (или культурной буржуазии), которую символизирует (прежде всего для нас русских) импозантная фигура Томаса Манна или (в еврейском варианте) банкира и искусствоведа Эби Варбурга. Гитлер принадлежал к другому варианту интеллигенции - беспокойной, богемной, отчужденной интеллигенции. Но именно она была в то время многочисленна, социально неустойчива, возбуждена и в результате политически активна и влиятельна.

       Ее вражда с буржуазной (патрицианской) интеллигенцией была одним из главных социальных конфликтов эпохи. В этом конфликте легче всего обвинить пролетаризованную интеллигенцию с ее якобы неоправданным гонором. Но и патрициат был не без греха. Именно его сословное высокомерие и тяжеловесный профессиональный снобизм подавляли талант и художественно-умственные поползновения массы самоучек. Макс Вебер в те времена говорил, что профессиональные богатеи-грамотеи не могут себе представить, как это будут заниматься общественно важным делом те, у кого они не принимали экзаменов. 

       Гитлер и иже с ним не могли пробиться через буржуазно-академические цеховые барьеры, ненавидели лицензированных бюргеров и гелертеров. Эта ненависть придавала им энергии и объединяла их с народом. Гитлер хорошо изучил “науку ненависти” и понимал в ней толк; он был виртуозом ненависти. Особенно в молодые годы. По энергичной формуле его биографа (Вернер Мазер): “Он ненавидел все - беспощадно”.

       Свою ненависть к буржуазии и ее прислужникам он перенес на политическую систему, которую считал их детищем и инструментом их господства. Тут он вполне разделял конституционные взгляды старой консервативной политической элиты школы Бисмарка. Он считал парламент бессильным сборищем партийных клик, а парламентариев самовлюбленными и безответственными болтунами, оторвавшимися от народа.

       Но, конечно, особенно бросается в глаза его пресловутая и гротескная ненависть к евреям. Ищут ее корни. Говорят, что он испытал чувство брезгливого страха при виде венских хасидов или что в школьные годы его пути пересеклись с философом Витгенштейном, которому он завидовал, но все это неподтвержденные пустяки. Впрочем, обе эти полулегенды помогают понять, так сказать, фактуру гитлеровского антисемитизма. Витгенштейн был баловень судьбы - богат и систематически образован (еще один Эби Варбург). Был он или не был личным объектом ревности Гитлера, именно этот тип вызывал особую ненависть интеллигентов вроде Гитлера. А карикатурные ортодоксы из гетто для внешнего наблюдателя прямо-таки воплощали популярное в интеллигентской среде представление о человеческой мелюзге как массе насекомых. Их потом и отправляли без разбору в газовые камеры. Витгенштейны заблаговременно разбежались кто куда. Это все без труда реконструируется. 

       Но вот истовость его антиеврейской веры все-таки не тривиальна. Можно думать, что она объясняется общим “тонусом ненависти”, которую Гитлер и его друзья так в себе настойчиво культивировали. Но можно предположить, что это был вообще даже не эмоциональный антисемитизм, а следствие его сугубо теоретического социал-дарвинизма. Он убедил себя в том, что лишних людей так или иначе надо будет устранять, и оказалось удобно начать с евреев. Во всяком случае, они первыми попались ему на глаза, когда пришлось подбирать кандидатов в жертвы.

Опасные дефекты характера

       Чего только не рассказывают про Гитлера как извращенца и психопата. Конечно, его эмоциональная жизнь была сильно нарушена. Он был склонен к истерикам (возможно, следствие отравления газами на войне). Но по всем признакам он был скорее невропатом, чем психопатом, а точнее, даже социопатом - согласно принятой теперь терминологии. То есть он не умел сочувствовать другим и плохо отдавал себе отчет, каковы могут быть последствия его действий для других людей. Ему было свойственно подгонять реальность. под, свои психологические потребности и думать, что все обязаны считаться с ним и его суждениями.

       Все это - опасные дефекты характера, даже пороки, хотя профессиональному военному они как раз нужны позарез. Однако в наше время, когда люди стали, чуть что, обращаться к психотерапевтам, а также охотно рассказывать всем на свете интимные подробности своей жизни, мы имеем возможность убедиться в том, что многие так называемые отклонения от нормы человеческого поведения столь обычны, что даже уже не вполне ясно, что норма, а что отклонение. Даже рассказы о мазохизме, импотенции и мастурбациях Гитлера вроде бы никого теперь не должны поражать. В самом деле, с кем не бывает? 

       В те времена, конечно, все это еще не было так банализировано, и, вероятно, Гитлер, как и многие другие, сомневался в своей полноценности, и это само по себе перенапрягало его психику и толкало на путь компенсации предполагаемой неполноценности. Но опять-таки и это не редкость. Тут, вероятно, универсальный источник энергии социальной активности. Расхожая мудрость уверяет нас, что подобные люди не должны бы попадать на ключевые позиции в обществе. От них много беспокойства и вреда. Напрасные хлопоты. Похоже на то, что на ключевые позиции только такие люди и попадают, в особенности в динамичном обществе, в эпоху трансформации и повышенной вертикальной мобильности. Так называемые нормальные люди прячутся и обрабатывают свой огород, а не рвутся в партийные лидеры. Гитлер не был исключением. Его социальный характер и биография были, напротив, достаточно стереотипны для народного трибуна нашего века.

       Не было ничего необычного и в его взглядах. Он исповедовал весьма распространенный в то время вариант типично интеллигентской общественной философии. Во-первых, он был социал-дарвинистом. Он верил в естественный отбор. Он был убежден в том, что выживает сильнейший. Гитлер был также мальтузианцем. Он боялся роста населения, считая при этом, что условия жизни должны улучшаться, а это означает, что на земле места всем не хватит. Нетрудно заметить, что тут он просто доводил до логического конца взгляды экономического либерализма: конкуренция - это все.

       Но в отличие от либералов Гитлер не склонен был считать, что конкуренция идет между индивидами. Жизненной реальностью для него был не индивид, а народ. Гитлер не просто ставил интересы народа выше интересов индивида; он считал, что никакого индивида попросту нет. Точнее есть, но их немного. Это - такие, как он. Масса людей не расчленяется на личности. Человек массы не способен к размышлению и к самостоятельности. Масса - женского рода. Массой надо манипулировать.

       Стало быть, получалось, что народ - это все. А масса - ничто. В чем же разница между народом и массой? Вот в чем: народ - это масса, возглавляемая естественной аристократией духа; Гитлер, конечно, считал себя таким духовным аристократом. Чтобы не оскорблять собственный народ, Гитлер переносит свою высокомерную ненависть к массам на евреев как массу и славян как массу, но это лишь прикрывает его отношение к простонародью вообще. Позиция удивительно характерная для отчужденной европейской интеллигенции. 

       Оксфордский историк литературы Джон Кэри несколько лет назад опубликовал книгу “Интеллектуалы и массы”, где привел многочисленные свидетельства поразительного сходства между убеждениями Гитлера и... английских модернистов от Гиссинга до Вирджинии Вулф и Уиндэма Льюиса. Вывод Джона Кэри выглядит скандально. Утверждение, что идеи Гитлера были пошлы, непродуманны и отвратительны, пишет Джон Кэри, можно принять лишь при условии, что мы скажем точно то же самое об идеях, влиятельных в среде английских интеллектуалов первой половины века. Мы могли бы добавить, что это относится и к европейским, и к российским интеллектуалам в той же мере. Джон Кэри заключает: “Трагедия Mein Kampf не в том, что эта книга - отклонение от нормы, но в том, что она плоть от плоти европейской интеллектуальной ортодоксии”. 

       Надо ли говорить, что книга Джона Кэри вызвала страшную двухнедельную бурю в английской прессе, после чего ее уже никто не вспоминал...

“Я национализирую людей”

       Если у Гитлера была мания величия, то она коренилась в мании величия самозванной “духовной аристократии”, так громко заявляющей о себе с конца прошлого века. Можно считать, что Гитлер почерпнул ее у Ницше, но, с другой стороны, Ницше был рупором того культурного типа, к которому принадлежал и Гитлер (между прочим, по сведениям Вернера Мазера так и не удалось точно установить, что именно Гитлер заимствовал у Ницше). Теория “великого человека” проистекала из типично интеллигентского интенсивного переживания собственной значительности. 

       Во времена позднего модерна теория Сверхчеловека висела в воздухе. Но веру Гитлера в собственное величие, казалось бы, подтверждал его жизненный опыт. Он легко подчинял людей своему влиянию. Его способность возбуждать аудиторию (толпу) речами обнаружилась довольно поздно и была для него самого полной неожиданностью. Кроме того, в течение двенадцати лет он шел от успеха к успеху. То ли он все время принимал правильные решения, то ли ему сказочно везло, но так или иначе все расступались перед ним.

       Кстати, забавна одна историческая деталь. В свое время Наполеон провел несколько дней в австрийском городке Браунау на границе с Германией. Через несколько десятков лет эти же комнаты снимал отец Гитлера Алоиз Шикльгрубер. Там Гитлер и родился. Смешно, правда?

       Убеждения Гитлера были философскими - по содержанию и по стилю. Историк Джон Лукач считает, что Гитлер был воплощением типично немецкого “детерминистского идеализма”. Но у Гитлера была и страстная жизненная философия, чрезвычайно нагруженная догматическим эстетским морализаторством, что кажется несколько странным для вдохновителя газовых печей, но на самом деле закономерно. И тут он был типичным интеллигентом. Интеллигенция роковым образом тяготеет к жизненной философии, эстетизму и морализаторству, пренебрегая социальной и экономической проблематикой. Всегда считалось, что и Гитлер не испытывал к ней никакого интереса. Но теперь обнаруживается, что как раз в этом отношении он все же отличался от гуманитарной интеллигенции. Вообще нацизм и Гитлер были заняты не только подготовкой к войне и искоренением евреев. Они были заняты теми же проблемами, что и все другие партии и движения того времени. И для них центральной была проблема частной собственности и обобществления производительных сил.

       Гитлер не считал, что частная собственность священна. Она осмысленна - это другое дело. Ее осмысленность в том, что человеку должно принадлежать созданное его собственными усилиями. Успешный предприниматель должен оставаться хозяином производства, которое он создал. Собственник, таким образом, не ставится вне закона. Но Гитлер полагал, что интересы народа - прежде всего. И государство имеет право требовать от собственника-предпринимателя, чтобы он действовал в интересах народа. Только если это не удается, государство может забрать производство себе.

       Гитлер как-то предложил очень эффектный и, может быть, очень глубокомысленный (хотя и весьма туманно-абстрактный) тезис: “Зачем национализировать производства? Я национализирую людей (Menschen)”. При разработке конкретной политики это вылилось в чрезвычайно жесткое регулирование частного капитала. Тезис как будто обещал кое-что более многозначительное, хотя так и осталось неясно, что именно.

       Среди рассуждений Гитлера на эту тему можно найти апологию единоличника, неприятие акционерной собственности и ренты (паразитический капитал и в этой связи - опять евреи), нежелание мириться с частной монополией. Очень интересны попытки Гитлера стимулировать частные производства через конкуренцию со стороны государства. Яркий пример - легендарная фирма “Фольксваген”. Частные фирмы, производившие автомобили, отнеслись к идее дешевого народного автомобиля без энтузиазма. Они считали, что это не сулит им экономического успеха. Тогда Гитлер создало государственную фирму.

       В сущности, Гитлер строил смешанную экономику, хотя его влечение к ней было несколько более инстинктивно, чем рационально. Его душа разрывалась пополам. Гитлер любил и частного предпринимателя и государство. Они не думал окончательно выбирать между ними. Во всяком случае, не решался. Он на самом деле предполагал их комбинировать. Как это выглядело бы, если бы нацистский режим существовал долго, мы не знаем. Но, если мы не испугаемся, мы можем предположить, что нацисты продолжали бы поддерживать смешанную экономику, каковая и оформилась после войны и поражения уже без их участия при поддержке как христианских демократов, так и социал-демократов. За всей громоподобной популистской какофонией скрывался тот же самый социально-экономический проект: солидаризм - вэлфэр - национализация естественных монополий - регулируемый рынок. При нацистах даже были заметны некоторые элементы кейнсианства, хотя, вероятно, и стихийные.

Третья платформа

       Но скорый и бесславный конец исказил ретроспективу гитлеровского режима. Главным победителем оказался Советский Союз, сам считавший себя революционной силой. Все соглашались с этим - и друзья, и враги революции. И поражение нацистской Германии выглядело как поражение контрреволюции. С новыми исследованиями эта простая картина теперь усложняется на глазах. Все чаще высказывается мнение, что национал-социализм был тоже революционной силой. Разные авторы говорят о социальной, о культурной, о консервативной, о нигилистической революции... О революции нового типа и о революции, продолжающей традицию Французской революции...

       Раньше преобладало мнение, что Гитлер был в плену у всяких ретроградных утопий. Мечтал о возвращении к ремесленно-крестьянскому хозяйству, например. Хотел обратно закрепостить женщину. Но оказывается, что Гитлер чаще и настойчивее говорил о другом - модернизации. Гитлер думал об американизации и профессионализации, о моторизации, об урбанизации германского мира. Он смотрел вперед, а не назад. Он был в высшей степени современным человеком. А в социальной сфере он был серьезно озабочен тем, чтобы всем предоставить равные возможности и установить в обществе тот уровень социального равенства, который в свою очередь обеспечит равные возможности для реализации равных талантов. В англосаксонском мире такие взгляды называют либеральными.

       Гитлер, конечно, оказался в союзе с консервативно-националистическими силами в Германии. Но это не был просто тактический союз. Он сумел их увлечь в свой революционный порыв, предложив идеологию национал-социализма. Традиционные консерваторы спохватились, только когда стало ясно, что война проиграна. Но Гитлер был с самого начала не “их человек”. Гитлер был революционер нового типа: “революционер-популист демократической эпохи” (по выражению Джона Лукача).

       Коминтерновская версия, будто Гитлер был мелким бандитом на содержании у германского крупного капитала, не соответствует действительности. После Нюрнберга Москва продолжала ассоциировать с нацизмом всех, кого хотела скомпрометировать. Например, баварского правого народника Франца Йозефа Штрауса. А тот со своей стороны уверял, что Гитлер в глубине души был марксистом, чтобы скомпрометировать Москву и немецких социал-демократов. Это был совсем вздор. 

       На самом деле идеологией Гитлера был национал-социализм. Гитлер соединил эти два слова не в демагогических целях. Он на самом деле считал, что социализм может быть только национальным. Социализм - это коллективизм. О каком же коллективе может идти речь, если не о нации? Гитлер полагал, что в классовой борьбе не победит ни буржуазия, ни пролетариат. Изнуренная этой борьбой нация может только погибнуть. Нужна “третья платформа”. Позднейший и наиболее “академичный” исследователь Гитлера Райнер Цительман приводит множество пассажей из речей и разговоров Гитлера, из которых видно, что Гитлер был одержим идеей преодолеть традиционную распрю между “левыми” и “правыми”. Сам он не хотел быть ни тем ни другим. Его революция была национал-социалистической. 

       Эта революционная идея оказалась более живучей, чем интернационал-социалистическая. Революционные движения третьего мира все были в сущности национал-социалистическими. Уже при жизни у Гитлера были почитатели в Индии (Неру), в Египте (Насер), не говоря уже о Латинской Америке. Настоящая национал-социалистическая революция началась в третьем мире, однако после войны, и на ее знаменах вместо Гитлера появилось московское политбюро, и называлась она национально-освободительной. 

       Но этот интригующий зигзаг истории мы не будем теперь обсуждать; нас интересует только сам Гитлер. Так вот, он оформил национал-социалистическую идею. И если бы не Холокост, Война и Нюрнберг, у Гитлера был бы сейчас совсем другой образ. Как говорил его биограф Иоахим Фест, если бы карьера Гитлера кончилась в 1938 году, он остался бы в истории как один из самых блестящих деятелей в истории Германии.

Магнит войны

       Но Гитлера никто не остановил, и сам он вовремя не остановился. Или иначе: он был решительнее других - что у всех было на уме, у него было на деле. Его представления о народе как органической сущности требовали отсечь от тела народа больное и чуждое. Он это сделал. Его представления о жизненном пространстве требовали экспансии, и он - вполне в духе времени - пошел на войну.

       Как мог Гитлер так рисковать? Он презирал трусливых политиков и был сам хра-

брым человеком. Но был ли он азартным игроком? Скорее, Гитлер был уверен, что он ничем не рискует - при всей своей перманентной возбужденности он не отличался большой силой воображения. Он шел от успеха к успеху. Европа стала его легкой добычей не только потому, что Германия была так сильна, а потому что во всей Европе преобладали настроения, очень близкие к его взглядам. Все, казалось, подтверждало, что он на правильном пути. Но союз англосаксонского либерализма и русского коммунизма оказался ему не по зубам. И такое впечатление, что он эту комбинацию просмотрел. Хотя не должен был просмотреть. Ведь как национал-социалист, он боролся и с интернационал-капитализмом, и с интернационал-социализмом. Он сам спровоцировал этот союз. Странно и не очень понятно.

       Если не считать, что магнит войны притянул к себе Гитлера, не дав ему как следует подумать. И это произошло из фундаментальной двойственности его мировоззрения. Еще в 1932 году главный соперник Гитлера за лидерство в национал-социализме Отто Штрассер говорил, что Гитлеру придется “ускользнуть в войну”, чтобы уклониться от выбора между “реакцией” и “революцией”. Похоже, что так и произошло.

       ...Эта заметка - о Гитлере. Не о национал-социализме. И это не исторический очерк. Мы лишь слегка коснулись жгучих вопросов. Можно ли себе представить нацизм без Гитлера? Нацизм без войны и ксенофобии? Это волнующие вопросы. В историческом опыте нацистской Германии под водительством Гитлера как будто была неотвратимая логика. Но можно ли избежать ее повторения? Есть много людей, которые готовы соблазниться формулой национал-социализма, надеясь на то, что на этот раз обойдется без эксцессов. Пугать их, указывая на то, что это напрасная надежда, бесполезно. Если их тянет к национал-социализму, то они все равно уговорят себя, что при их участии в этом деле все будет культурненько. В то же время кого национал-социализм отталкивает, того он отталкивает и в стерилизованном виде - без немецко-нацистского прецедента с его людоедкой агрессивностью. Центристский популизм для многих неприемлем сам по себе. 

       Ответ на упомянутые жгучие вопросы был бы желателен не ради того, чтобы кого-то переубедить. Переубеждение убежденных всегда артель “Напрасный труд”. И тем не менее ответ желателен, потому что хотелось бы знать, к чему нам готовиться. Эпоха национал-социализма не кончилась. Не исключено, что она еще только начинается. Так как же нашему брату быть - брать зонтик? не брать зонтик?

Хрислам - религия будущего?

       Это одно из самых моих любимых изделий. До сих пор не могу нарадоваться, как ловко я парафразировал поэму "Двенадцать" Блока. Также большой удачей я считаю то, что вспомнил в этой связи замечательный роман Гилберта Кита Честертона "Перелетный кабак (The Flying Inn), где он рассказывает про старую добрую Англию, куда истеблишмент решил импортировать ислам. И по сей день удивляюсь, почему англичане про него забыли. Я еще не видел, чтобы вспоминали, по крайней мере, в магистральных медиа в связи с бесконечными препирательствами по поводу грозящей нам исламизации.   

       Впрочем, один раз таки вспомнили. Это сделал колумнист "Дейли Телеграф" Чарльз Мур. Сам он явно роман не читал. Это видно из того, что он приписал инициативу исламизации Англии какому-то "леваку" (lefty), тогда как у Честертона это был благонравный консерватор. Косвенно это подтверждается еще и тем, что Чарльз Мур ссылается при этом на Дэниела Пайпса, который специализируется по Израилю и Ближнему Востоку. Теоретически Пайпс мог наткнуться на "Перелетный кабак" сам, но я подозреваю, что книгу ему подсунул его папаша Ричард Пайпс, маститый специалист по русской истории и советолог. Но откуда же старый Пайпс узнал про этот роман, ведь Честертон лежит совсем в стороне от его интересов. 

       И тут я сделал, разумеется, совершенно произвольный, но лестный для себя вывод - он читал мою статью в "Новом времени". Это вполне допустимо, потому что Пайпс очень добросовестно следил за российскими делами и, кроме того, знал, кто я. Когда Валерий Челидзе в 1989 году опубликовал мою самую первую статью об одной из русских штудий Макса Вебера, Пайпс тут же откликнулся на эту публикацию и прислал оттиск своей статьи 1955 года на эту же тему. 

       В заключение замечу, что версию своего эссе про хрислам я публиковал когда-то в "Новой газете". На нее было много откликов, и я просмотрел первые штук 20. Там мое сочинение обзывали "полным бредом", а меня самого "идиотом". Из этого я заключил, что статья получилась хорошая и интересная. И далее следует она сама (опубликована в "Новом времени" в 2002 году; другие статьи из этого журнала см. на сайте kustarev-gto.com). 

       Читатель, разуй глаза!  

ПАРОЛЬ: "ХРИСЛАМ"

Ответ: "Христос акбар!" Появление в недалеком будущем такой формулы становится все более и более вероятным 

       «Призрак бродит по Европе. Укрепляйте блиндажи, нынче будут грабежи. Нажимая на курок, впереди толпы – пророк». Так нас пугают джихадом и десантами самоубийц. Эта опасность, надо думать, сильно преувеличена. Но вот другой вариант: «Прекращайте кутежи, надевайте паранджи». Это уже более вероятно.

Абсолютное обнищание

       Предстоит ли нам исламизация? Дурацкий вопрос? Никак нет. Люди с воображением, способные чувствовать атмосферу постмодернизма, вообще не должны бы отвергать с порога какой бы то ни было разворот истории. 

       Перспективы религии надо оценивать в связи с новым витком социального 

расслоения в мире. Это теперь глобальный процесс, и речь идет о так называемой «новой бедноте». Происходит то, что в свое время предвидел Маркс, когда говорил об «абсолютном обнищании». В его время и несколько позже эта знаменитая теорема не оправдалась и подверглась насмешкам. Но на самом деле тенденция к абсолютному обнищанию вполне реальна. Время от времени она оживляется и каждый раз может дойти до крайности, если ее не перекроет что-нибудь другое. 

       Есть все основания полагать, что нынешний виток абсолютного обнищания намного внушительнее, чем предыдущий. В конце ХХ века почти у миллиарда населения за 20 лет понизился уровень жизни. То есть, попросту говоря, этот миллиард сегодня потребляет меньше, чем вчера; даже ест меньше и соответственно вымирает быстрее. Подчеркнем для невнимательных читателей: это абсолютное обнищание, а не относительное. Я уже не говорю о том, что и относительное обнищание будет скоро выглядеть очень небезобидно. Если женщины на севере будут до ста лет выглядеть, как Джоан Коллинз или Алла Пугачева, а мусульманки будут терять форму, скажем, к семидесяти годам, то чувства по этому поводу будут, надо полагать, не слабые. 

       Допустим, что и на этот раз в конце концов абсолютное обнищание будет остановлено, как это было в Европе и Северной Америке в середине ХХ века. Но в любом случае этот виток может продлиться значительно дольше, чем предыдущий, может быть, пару столетий, а это уже отрезок времени, способный вместить весьма длительные культурные трансформации, например, возвращение религии.

       Религия, как известно, это опиум народа и всегда утешала несчастных и слабых в их земных горестях и лишениях. Религия – мировоззрение бедных и отверженных. Секулярные интеллектуалы привыкли считать, что религия – это нечто средневековое. Это верно. Европейское Средневековье было не просто религиозным, а религиозно экзальтированным. Визионерски религиозным. В  Средние века, говорят, масса людей глубоко лично переживала «общение» с главными персонажами христианской мифологии, даже «воочию» видела их. 

Новейшие гипотезы предполагают, что эта экзальтация и видения были «голодными галлюцинациями», иногда поражавшими целые деревни. Но если вы отбрасываете или запираете миллиарды людей в Средневековье, надо ли удивляться, что они обращаются к испытанному способу сохранить себе душевный комфорт, культивируя в себе всякого рода компенсаторные верования. 

       Итак, обнищание создает благоприятную перспективу для экспансии религии. Ну, а теперь перейдем к исламу.

От Поволжья до Ирака

       Новые обстоятельства дают второе дыхание исламу там, где он и так господствует. В зоне ислама живет более 1 миллиарда человек. Для большинства из них ислам просто привычен и не более того. Но в пограничной зоне бушует экзальтированный ислам. Отчужденная исламская интеллигенция разрывается между двумя мирами. Когда вестернизация и секуляризация не приносит мусульманину жизненного успеха, он становится мусульманином вдвойне и, главное, начинает придавать своему мусульманству героический и романтический смысл. Для него оборонительное стремление настоять на своем всегда потом переходит в прозелитизм и экспансию.

       Парадоксально, но этот революционный синдром приводит фундаменталистов к неоформленному, но вполне функциональному союзу с властными элитами в исламских обществах. Последние заинтересованы в том, чтобы народ остался в религиозно-наркотическом тумане. Так им легче управлять. Революционная агрессия в исламском мире оказывается религиозно стилизована и направлена в сторону Запада, а у себя дома с помощью религиозного дурмана народ держат в ежовых рукавицах богопослушания («ислам» и означает «покорность») и шариата. 

       Но можно рискнуть и предположить, что ислам имеет неплохие шансы подмять под себя и неисламские зоны. Даже в Европе. Прежде всего полезно помнить, что ислам в некотором смысле европейская религия. Остается исторический исламский клин на юго-востоке Европы: Турция, Албания, Босния, не говоря уже о российском Кавказе и Поволжье. Сюда же, вероятно, уместно отнести Левант и, по крайней мере, большие города Магриба.

       Но, конечно, гораздо важнее иммигранты-мусульмане. Их много во всех крупных городах Европы, где возникают специфические версии евроислама. Здесь мы видим как наиболее воинствующих фундаменталистов, так и, наоборот, наиболее склонных к компромиссам модернистов. Надо думать, что если речь идет об исламизации Европы, то главными ее агентами оказываются именно они. Исламизация главным образом связана с самой иммиграцией и большим естественным ростом населения в мусульманской общине. 

       Но, конечно, наибольшее любопытство у нас должно вызывать обращение христиан в ислам. Этот процесс не назовешь массовым, но он и не равен нулю. В Британии за последние 20 лет 10-20 тыcяч человек стали ренегатами. В США, говорят, только за два месяца после 11 сентября в ислам обратились 34 человека, в основном афроамериканцы.

Обращенцы

       Подавляющее большинство обращенцев – женщины, вышедшие замуж за мусульман. Для Германии это соотношение составляет 4:1. Этот вариант вряд ли сам по себе способен превратить Европу в мусульманский регион, но он создает некоторый прецедент, на который могут опираться пропагандисты ислама. 

       Другой отряд потенциальных ренегатов – всякого рода люмпены. Эти вообще всегда были мишенью любых прозелитствующих конфессий. До сих пор в Европе главными ловцами душ были иеговисты, муниты и новейшие сконструированные (вроде сайентологов) авторитарные христианские секты и церкви, а вот теперь к ним добавились мусульмане. Оказалось, например, что мусульманские вербовщики очень активны в английских тюрьмах. В тюрьме был обращен злополучный Ричард Рид, пронесший взрывчатку на самолет в ботинке. 

       Количественно гораздо менее ощутима другая группа ренегатов, но она имеет харизматическое значение. Это молодые представители интеллигенции. Тут есть несколько ярких примеров. Например, Джо-Ахмед Добсон – сын бывшего крупного лейбористского министра Фрэнка Добсона. Другое громкое имя среди новых мусульман – сын бывшего генерального директора Би-би-си Джона Берта Джонатан. В ислам также обратились дети лорда Скотта, известного тем, что он возглавлял комиссию по расследованию дела о продаже британского оружия Ираку накануне войны в Заливе. В университетах есть несколько специалистов по исламу, принявших ислам.  

       Проповедники ислама особенно гордятся несколькими яркими приобретениями. Самый, пожалуй, знаменитый ренегат в мире был уже ныне покойный Мухаммед Асад. Он родился во Львове как Леопольд Вайс, в конце 20-х годов жил как журналист в Германии, а потом неожиданно принял ислам и добился высокого положения как улем. Верхом его карьеры было представительство Пакистана в ООН. Из недавних сенсаций наиболее любопытным кажется случай итальянского посла в Саудовской Аравии и знаменитого ныне в кино Уилла Смита. Ну и, конечно, все знают Мохаммеда Али (Кассиус Клей) или поп-звезду Юсефа Ислама (Кэт Стивенс).

       Я вовсе не собираюсь кого-то убеждать, что предстоит массовое ренегатство европейцев в ислам, но рискну предположить, что ислам может быть более привлекателен, чем христианство, для тех, кто родился и вырос в атмосфере  атеизма и агностицизма  и теперь помышляет о том, чтобы вновь обрести высокую веру или хотя бы примкнуть к общине, где у него будет такая иллюзия. Ислам также может показаться удобным для политических элит в поисках более эффективного управления массами. С них и начнем.

Семейная жизнь по Честертону

       Европейский консерватизм в комбинации с мертвым христианством не работает. Кризис христианско-демократических партий необратим. В Британии тори при Маргарет Тэтчер совсем разругались с Англиканской церковью. Если уж консерватизм и будет себе искать партнера, то удобнее ислама не придумаешь.

       Эта возможность, хотя и в травестированной форме, всплывала уже однажды в романе Честертона «Перелетный кабак». Я не мог найти его на английском языке. Сейчас его читают, похоже, только в России. Там, видно, был указ любить Честертона. Как его читают русские, мне совершенно непонятно, потому что роман на самом деле маловразумителен и перенасыщен современными Честертону местными колористическими деталями, которых русский глаз не берет, да и не надо. 

       Но так или иначе, я могу привести несколько цитат, не утруждая себя переводом. Вот они: «…мы должны всеми силами оберегать устои семьи и брака... мы хотим, чтобы столь почтенные установления, как мусульманская семья, сохранились в неприкосновенности... Неужели мы ничем не обязаны воздержанию доблестного племени, отвергшего ядовитую прелесть вина?.. Наши западные народы помогли исламу понять ценность мира и порядка. Не вправе ли мы сказать, что ислам одарит нас миром в тысячах домов и побудит стряхнуть наваждение, исказившее и окрасившее безумием добродетели Запада (слабость к спиртному – А.К.)?» 

       Итак, ислам благоприятен для семейной жизни и отучает от пьянства. Кроме того, ислам увлекает нас на путь вегетарианства. Не грубо и не доктринально. Он не запрещает мяса, но делает шаг в этом направлении. И при этом он наследует христианству: «Я, как и мусульмане, высоко ценю мифический или реальный образ основателя христианства и не сомневаюсь, что несообразная и неприятная притча о свиньях, прыгнувших в море, – лишь аллегория, означающая, что основатель этот понял простую истину: злой дух обитает в животных, искушающих нас пожрать их». Запрет есть свинину, оказывается, «...удачно иллюстрирует идею последовательности, как и отношение ислама к вину. Оно подтверждает принцип, который я назвал принципом полумесяца, – постепенное стремление к бесконечному совершенству». 

       Эти достоинства ислама обобщаются так. «Мусульманство в определенном смысле – религия прогресса. Это настолько противоречит и научной традиции, и  общественному мнению, что я  не удивлюсь и не вознегодую, если англичане согласятся с этим не скоро...» Представители народа в романе (англичане и ирландцы) не соглашаются и всячески саботируют новшества, вводимые в 

английский образ жизни центральным персонажем по имени Филипп Айвивуд – политиком из аристократов. Они подозревают его в том, что он собрался объединить христианство и ислам, что будет называться «хрислам». Сам же Филипп Айвивуд так поясняет свою философию: «В нашу эпоху люди все глубже понимают, что разные религии таят разные сокровища». Очень современно – синтез религий и мультикультурализм.

       Честертон свой персонаж придумал для смеха. Его роман «Перелетный кабак» посвящен не столько опасности ислама, сколько угрозе исчезновения «старой веселой Англии» (old merry England), которую он так любил. Но теперь сам принц Чарлз в заботах о сохранении старины (или возвращении к ней) и сельского ландшафта склоняется к некоторым элементам «зеленого» консервационизма. И он же демонстрирует свой искренний и глубокий интерес к исламу (цвет ислама – зеленый). Как монарх, он и должен морально покровительствовать всем своим подданным, но поведение будущего главы Англиканской церкви не просто дань монаршей дипломатии. Оно более многозначительно. 

Заприте женщин дома!

       Христианские фундаменталисты в Америке вроде бы злейшие враги ислама. Но нашлись среди них такие, кто после 11 сентября объявил, что Америке досталось поделом за то, что она впадает в пучину греха. Чем фундаментальнее христианство и ислам, тем они ближе друг другу. Одним словом, хрислам.

       Несовместимость ислама с модерном вроде бы считается доказанной. Но дело ведь в том, что европоцентристское представление о модерне сегодня уже не кажется бесспорным. Образ «второго модерна» гораздо более расплывчат. Альтернативные проекты модерна придают (во всяком случае, на словах) большее значение «духовной» компоненте жизни, демонстрируя некоторое высокомерное пренебрежение к материальным благам и комфорту. Они реабилитируют некоторые стороны образа жизни, которые мы уже привыкли считать архаичными. И они делают возможным комбинирование культурных элементов, что еще недавно считалось совершенно невозможным, поскольку каждая культура, дескать, органично целостна и отторгает чуждые элементы. Это оказывается предрассудком. В потребительском обществе любой «культурный пакт» возможен. Более того, гибридные культуры становятся все более популярны. Их поощряет крупный культур-капитал. Ему это выгодно. Опять хрислам. 

        Но это не все. Ислам поможет снять некоторые проблемы, с которыми современное общество справиться не может, кроме как пожертвовав тем или другим, а то и всем вместе. Например, грядет проблема массовой безработицы. Ислам сильно облегчит решение этой проблемы, заперев женщин обратно в семью. Это ведь удобно-легитимный способ почти вдвое сократить число тех, кому теперь приходится обеспечивать право на труд. Ислам поможет вернуться к семье как к более независимой и замкнутой хозяйственной ячейке. Это поможет ликвидировать социалистически-национальный велфэр, к чему так и так дело идет.  Одновременно оживится и естественный прирост населения. Это, впрочем, палка о двух концах. Сейчас никто не знает, нужно нам больше населения или меньше. Вымирать, впрочем, не хотел бы никто. Это означало бы вытеснение коренного населения Севера не просто пришельцами с Юга, но еще и иноверцами. Да сверх того враждебно настроенными.

       Все это вполне устраивает лево-правый популистский центризм, почти полностью теперь занимающий политическую сцену в Европе. Он очень нуждается в клерикальном элементе, и, как я уже заметил, христианство уже не в состоянии его обеспечить. Христианство скомпрометировало себя уступками науке, медицине и слабому полу. 

«Ты был ли, гордый Рим?» 

       Наследники честертоновского Филиппа Айвивуда делают все, чтобы задобрить мусульманские меньшинства в европейских странах. Отчасти потому, что боятся отчуждения и революционизации мусульманского меньшинства, особенно в условиях, когда оно имеет шансы сильно вырасти за счет иммиграции и новообращенства столь же отчужденной «новой бедноты». Отчасти потому, что нуждаются в арабских деньгах (картину христианских церквей, продаваемых под мечети, нарисовал в свое время Энтони Бёрджес в трагикомической экстраваганце под названием «1985» – очевидный парафраз «1984», дескать, не какого-то тоталитаризма, а ислама надо бояться). Отчасти же здесь просматривается готовность к своей исторической судьбе. Стратегия мультикультуры на самом деле пораженческая. Интересно, что ее настойчиво проводят политические элиты. Народ, как и в романе Честертона, сопротивляется. 

       Тут самое время вспомнить Древний Рим. Империя очень долго сопротивлялась христианам, и не просто сопротивлялась, но и пыталась их сживать со света. Просвещенному и урбанизированному язычески-атеистическому патрицианству христианство казалось порождением диких и нищих масс, бунтом бездомных плебеев против цивилизации. И что же? Как говорил скептически настроенный русский поэт, «ты был ли, гордый Рим?»  

       Сходство с гордым Римом накануне капитуляции перед восточным (!) 

революционным и компенсаторным христианством подчеркивается еще и нынешней волной мусульманских самоубийств, сильно напоминающих мазохистскую жертвенность ранних христиан, бросающих вызов имперскому высокомерию Рима.

       Итак, исламизация зоны христианства как историческая перспектива не совсем невероятная вещь. Если Северу все-таки суждено «религиозное возрождение» (если вам так больше нравится), то вовсе не исключено, что историческая инициатива перейдет от христианства к исламу. Реальность такой перспективы у многих вызовет инстинктивное отторжение как полный абсурд. Это, конечно, не очевидная перспектива, но это и не абсурд.

       Между прочим, не исключено, что только с исламизацией Европы удастся погасить революционизацию ислама. Сегодня ислам – религия сопротивления. Даже если удастся подавить исламский терроризм, что на самом деле вполне возможно, ислам остается главной силой антимодернизации. Попытки сконструировать смягченные формы ислама, адекватные секулярно-западному образу жизни, пока остаются безуспешными. Ссылки на христианство, которому якобы удалась модернистская трансформация, вводят в заблуждение. Ничего христианству не удалось. Нынешнее христианство, сдающее позиции одну за другой, находится в глубоком упадке и полностью утратило влияние в обществе. Сильное христианство Средневековья было не модернизировано, а устранено. Вспышка христианского фундаментализма в рамках религиозного диссидентства и реформации была отчасти агонией, а отчасти парадоксальным переходом (первым шагом) к секуляризации. Так произошло, потому что в западном обществе были силы, способные отказаться от религии. Подобного потенциала секуляризации в коренной зоне ислама нет даже сейчас, и не ясно, возникнет ли он в заколдованном кругу ментальной и экономической архаики. 

       Но вот если бы мусульманами стали постсекулярные европейцы, тогда был бы совсем другой коленкор. Ведь христианство преобразовали до неузнаваемости не первоначальные христиане, а те, кто у них христианство заимствовал или даже украл. Чтобы вывернуть наизнанку ислам, его надо украсть. Тут, похоже, действует правило. Сперва христиане украли Библию у евреев. Потом Рим украл христианство у самих христиан. Кто следующий? 

       Я ничего не предсказываю. Я только пытаюсь вообразить логику возможного процесса. С полумесяцем в зубах впереди Иисус-Аллах. Пароль: «Хрислам!» Ответ: «Христос акбар!»  

Наш «паровоз» вперед летит?

У нас на дворе всенародный праздник - выборы в единственную и неповторимую великомудрую Госдуму. Всякие негодники насмехаются: они уверяют, что в российском пространстве нет политических партий. Но как они не правы! Можно сказать, попали пальцем а небо. Политические партии в России процветают. Ведь в архиве самого Лемюэля Гулливера, недавно вернувшегося из путешествия в эту уникальную цивилизацию, обнаружены свидетельства прямо противоположного.

       После того как в России разрешили бесцензурные карнавалы и свободное предпринимательство, политические партии стали появляться одна за другой. 

       Еще в недрах старого режима, когда политическая активность могла быть только антирежимной, зародилась «партия россиянского возмущения» (сокращенно ПаРоВоз - «паровоз»). Но она оказалась в затруднительном положении, когда не стало режима, которым каждый порядочный россиянин должен был возмущаться, если хотел, чтобы ему подавали руку другие россияне, считавшие себя порядочными на том основании, что они возмущались режимом, который должен был вызывать естественное возмущение у каждого, кто считал себя порядочным человеком. 

       В новой исторической обстановке трезвые головы в партии призывали пересмотреть партийную платформу, но их голос не был услышан. Ядро партии, привыкшее и умевшее только обличать и разоблачать, продолжало либо пинать ногами мертвого крокодила, либо показывать язык новому режиму и при случае кусать его за лодыжки, уверяя себя и всех, что это тот же самый крокодил в маске (в шкуре) слона. Оно само не заметило, как оказалось в роли гернералов без армии.

       Но свято место пусто не бывает. На опустевшей было сцене появилась партия с позитивной установкой. Она стала называть себя «партией россиянского возрождения» (сокращенно «паровоз»). Как позднее оказалось, в нее вступили все те, кто состоял когда-то в предыдущей партии «паровоз». Она имела такой большой успех, что захватила почти все места в парламенте. 

       Но это имело неожиданный результат. Убедившись, что партия «паровоз» никому больше не дает ходу, россияне все меньше стали ходить на выборы. Обществу грозила полная политическая апатия. Некоторые нервные люди стали упрекать граждан в политической инфантильности и создали новую партию – «партию россиянского возмужания» (сокращенно «паровоз»). Потом от нее отделилась «партия россиянского возбуждения» (сокращенно «паровоз»). Эти партии большого успеха не имели и через некоторое время оказалось, что в них состоят главным образом остатки «возмущенцев», не успевших вовремя примкнуть к «возрожденцам». 

       Между тем, новые партии продолжали возникать. Появились «партия россиянского возобладания» (сокращенно «паровоз»), «партия россиянского вознесения» (сокращенно «паровоз»), «партия россиянского возликования» (сокращенно «паровоз») и даже «партия россиянского возлияния» (сокращенно «паровоз»). 

       Политическая жизнь в России была напряженной и насыщенной, полемика между партиями громкой и содержательной. На мелочи полемисты не разменивались. Партии «паровоз», «паровоз», «паровоз» и «паровоз» обвиняли партию «паровоз» в монополизации власти и места в масс-медиа. Партия «паровоз» со своей стороны обвиняла партии «паровоз», «паровоз» и «паровоз» и в особенности партию «паровоз» в клевете на партию «паровоз». Партии «паровоз» и «паровоз» обвиняли партии «паровоз» и «паровоз» в том, что они инспирированы и манипулируются партией «паровоз», чтобы оттянуть от них  избирателей. Партии «паровоз» и «паровоз» обвиняли партии «паровоз» и «паровоз» в коррупции, а те их - во взяточничестве и воровстве. Партии «паровоз» и «паровоз» обвиняли партию «паровоз» в том, что она изображает из себя элиту, а на самом деле состоит из серой посредственности. Партия «паровоз» отвечала на это: сами дураки. Наконец, партия «паровоз» намеками, а иногда и без обиняков обвиняла партию «паровоз» в том, что она финансируется из-за границы и используется для подрыва авторитета суверенной россиянской демократии. 

       Особенно принципиальны были споры между институтами опросов общественного мнения. Дело в том, что результаты опросов резко расходились. Например, согласно одному институту, проводившему опросы по заказу партии «паровоз», эту партию поддерживали 78,9% зарегистрированных избирателей. Но другой институт, работавший для партии «паровоз», уверял, что 78,8 % поддерживают эту партию, а ту партию поддерживают только 0.1%.  

       Несмотря на обилие партий и вопреки всем рейтингам, однако, результаты выборов становились все более предсказуемы. Неизменно с большим преимуществом побеждала партия «паровоз». Партия же «паровоз», взявшая было на себя роль второй претендующей на реальную власть, то есть оппозиционной по знаменитому в мире великобританскому образцу, так сильно отставала от правящей партии «паровоз», что на самом дела не могла рассчитывать в будущем прийти к власти. Ее сторонники теряли в нее веру и постепенно она превратилась в маргинальную политическую силу. 

       Тогда она решила блокироваться с другими партиями. Вначале казался возможным союз партии «паровоз» с партией «паровоз», но лидеры никак не могли решить, кто из них будет первым среди равных. К тому же оказалось, что партия «паровоз» хотя и ведет переговоры с партией «паровоз», на самом деле собирается вообще коллективно вступить в правящую патрию «паровоз» в обмен на два министерских кресла. 

       Кроме того в какой-то момент обнаружилось, что ответственные за межпартийные переговоры в партии «паровоз» перепутали партии и вели переговоры с партией «паровоз», думая, что ведут переговоры с партией «паровоз». Когда все это обнаружилось, рейтинг партии «паровоз» и партии «паровоз» понизился еще больше и на роль оппозиции стала выдвигаться никому не известная ранее партия «паровоз». 

       Все это было бы еще не так страшно, но тут начались конфузы на выборах. Партии «паровоз» и «паровоз» обнаружили и, во всяком случае, уверяли, что темные силы манипулируют выборами, и голоса, отданные за партии «паровоз», «паровоз» и «паровоз», приписывают правящей партии «паровоз». 

       Все эти недоразумения постепенно переросли в системный кризис. Он ускорился еще и тем, что постепенно партии перестали отличать сами себя друг от друга и от партии «паровоз». Долго этого никто как-то не замечал, и вдруг у всех словно пелена с глаз упала. Возникла потребность в свежих идеях и знаках. Обессиленные к этому времени партии мало на что тут оказались способны. 

       Обновление началось внутри самой правящей партии «паровоз». В ней наметился раскол на две большие фракции. Одна из них сумела присвоить себе старое название «партии россиянского возрождения» (сокращенно «паровоз), а другая стала себя называть «партия россиянского восстановления» (сокращенно «паровосс») и вот тогда система стала наконец-то по настоящему похожа на достославную великобританскую двухпартийность.   

(По мотивам моей статьи на Chaskor.ru)

 

Не волнуйтесь, бледнолицые

       Миграция с юга стала чуть ли не самой главной темой политической жизни в Европе и Северной Америке - назовем их вместе Новая Атлантида. Ее бледнолицые туземцы в панике, они очень боятся потемнеть и трубят тревогу по поводу предстоящей гибели их культуры. 

       На эту тему в июле 2002 года я написал в "Новом времени" статью "Плавильный котел или война культур" (читай ее на сайте kustarev-gto.com в рубрике "Общество"). Я пытался успокоить бледнолицых. Не надо волноваться, вашей культуре ничего не угрожает. Хотя наверняка цвет кожи у вас к концу века и станет несколько иным. Но те, кто будут жить тогда в Европе, вряд ли сами это заметят. Так что переживать не стоит. 

       Конечно, устройство массы "понаехавших" в Новой Атлантиде будет (уже стало) колоссальной проблемой. И о разных аспектах этой проблемы я писал также в журналах "Неприкосновенный запас" ("Бег на дальние дистанции с барьерами" №1, 2019) и "Социология власти"  ("Хронотоп СССР в контексте социогенеза" №2, 2021) .

       Читатель, разуй глаза!

       А вот две цитаты из статьи в "Новом времени".

       "Мультикультурный идеал строился на предположении, что местной культуре все равно гарантировано полное господство и что инокультурные ниши будут невелики. Еще молчаливо предполагалось, что этнические пришельцы в ответ на благожелательное отношение к их культуре будут тихо и добровольно ассимилироваться, по крайней мере в следующем поколении. И, наконец, надеялись, что народные массы будут столь же терпимы к этническим пришельцам, как и истеблишмент. Ни одно из этих предположений не оправдалось. Доктрина мультикультурности, казавшаяся решением проблемы, на самом деле породила ряд проблем".

       "По данным ООН, в 2050 году Европе нужны будут около 50 млн (а по самому пессимистическому прогнозу 160 млн) пришельцев извне, чтобы поддержать пропорцию 4-5 работающих на 1 пенсионера. Таким образом, иммигрантов надо не гнать, а, наоборот, привлекать. Что как будто бы современные правительства и собираются делать. За дымовой завесой борьбы с нелегалами и фальшивыми беженцами постепенно оформляется селективная иммиграционная политика, ориентированная на импорт мозгов и квалифицированных профессионалов.

       Не есть ли это национальное самоубийство? Можно ли думать, что популяции Севера теперь должны выбирать между поддержанием своей биологической массы выживанием и сохранением своей культурной идентичности? Или это ложная дилемма?"