После большого перерыва я возобновляю публикации на этой странице. На этот раз я извлекаю из своего архива эссей по случаю 60-летней годовщины конца Второй мировой войны. 20 лет назад я решил защитить достоинство этого российского праздника от тогдашнего злорадного ревизионизма. Сейчас, на фоне хулиганской геополитической авантюры Москвы на Украине, я не стал бы этого делать. Но от того, что думал и говорил тогда, я не отказываюсь. Тем более, что тогдашний текст можно понимать и как предостережение от катастрофического и неуместного реваншизма Москвы, который был заметен уже тогда Я помещаю три характерных пассажа в этом духе перед полным текстом эссея.
----- То, что Россия (СССР) оказалась в роли мировой сверхдержавы, стало для неё ловушкой. Эта роль была России не под силу с самого начала и, продолжая настаивать на этой роли, Россия с каждым годом только увязала в пороках своего структурно неадекватного общественного строя и подрывала своё ближнее будущее. Теперь, когда Россия теряет влияние в Восточной Европе и даже в бывших республиках СССР, становится очевидно, насколько иллюзорным было её сверхдержавие. Российское государство, соблазнённое военной победой над Германией, взяло на себя слишком много и поддерживало свой статус ценой благосостояния своих граждан. Рано или поздно пузырь должен был лопнуть.
----- Геополитическое отступление России не есть аномалия. Аномальной была послевоенная ситуация. Сейчас всё приходит в норму.
----- В ходе ХХ века Россия ускользнула из уготованного ей предыдущими двумя веками исторического ничтожества.
АЛЕКСАНДР КУСТАРЁВ
ДЕНЬ ПОБЕДЫ. ДЕНЬ СВОБОДЫ. ДЕНЬ МИРА.
Апрель 2005, ежемесячник "Деловые люди"
Год назад я смотрел немецкий фильм "Падение" (Untergang). В нём рассказывается о последних двух неделях нацистского режима. Это было в новейшем кинотеатре на вновь отстроенной и блестящей на солнце Потсдамер-платц, буквально в полукилометре от того места, где происходит действие фильма - бункера рейхсканцелярии. Гитлер и его камарилья изображены в фильме не как обычно, то есть как бешеные псы и воплощение (или орудие) сатаны, но как люди, сыгравшие крупную игру, проигравшие и теперь растерянно ожидающие расплаты. Большая политическая драма, почти мелодрама, сочетающая интонации Шиллера и Гауптмана.
Совершенно новый тон. Это, конечно, означает, что вулкан потух. Есть и другие свидетельства этого. На Садовом кольце в Москве можно увидеть ресторан под названием "Хэнде Хох". 20 лет назад, даже, наверное, 10 лет назад такой юмор был бы совершенно немыслим. И дело не в том, что подобного не допустила бы советская цензура. Просто никому не пришло бы в голову шутить подобным образом. Надо сказать, что у меня (можно сказать, старика) и сейчас эта озорная выходка вызывает некоторую эмоциональную судорогу, но и я протестовать не пойду.
Потому что вулкан потух. Времена меняются. Поколение людей, которые могли бы оскорбиться, почти вымерло, а у половины ныне живущих напоминание о великой войне вызывает не больше эмоций, чем напоминание об экспедиции в Россию Наполеона Бонапарта. Вулкан потух.
Окончательно наступило время исторических толкований и свободных оценок прошлого, включая совершенно бесстрастное и безоценочное суждение о нём. При этом неизбежен ревизионизм. Диссидентский ревизионизм всегда существовал на периферии большого нарратива о Войне, но теперь он выдвигается в его центр.
В отличие от Первой мировой, за которую несут ответственность все её участники (кроме, может быть США), что они теперь и готовы признать, во Второй мировой войне был гораздо более несомненный виновник. Это была Германия, или, выражаясь более политически корректно, нацистская Германия, или даже просто нацизм, навязавший себя на какое-то время немецкому народу, оказавшемуся в такой трактовке вместе с остальными народами жертвой наркотической нацистской идеологии.
Когда война кончилась, вопрос о том, кто в ней виноват, даже не возникал - ни у победителей, ни у побеждённых. Конец войны был обозначен не через перемирие и заключение мира, а через безоговорочную капитуляцию побеждённой стороны. После Первой мировой на Версальских мирных переговорах участвовали побеждённые и там обсуждались условия мира. В Ялте и Потсдаме побеждённых не было; они своей судьбы не решали и не ждали, что им это будет позволено. За этим последовал беспрецедентный Нюрнбергский процесс, где главари нацистского режима были признаны преступниками.
Решения Нюрнбергского процесса, надо думать, никогда не будут пересмотрены. Они ведь касались даже не вопроса о виновности в войне, а методов ведения войны и преступлений, совершённых под предлогом войны.
Но от Ялтинских и Потсдамских решений, закрепивших геополитические итоги войны, не осталось и следа. Ни от их буквы, ни от их духа. Послевоенная зона советского влияния, именуемая либо советской империей, либо социалистическим лагерем, да и сам Советский Союз перестали существовать. Границы между странами Европы фактически стёрты. А распределение ролей во Второй мировой если и не подвергается радикальному пересмотру, то начинает корректироваться и будет в конце концов сильно скорректировано.
Во-первых, неправда, что нацисты грубо навязали свои порядки сопротивлявшимся народам Европы. Народы Европы и их политические элиты приняли новый порядок гораздо легче, чем это изображала первая послевоенная интерпретация войны. Масштабы сопротивления были сильно преувеличены. Исключение составляли, пожалуй, только Польша и Югославия (никак, впрочем, не вся). Фашизм пришёл к власти в Италии раньше, чем в Германии и вообще был паневропейским явлением. Фашистская партия Мозли была в Великобритании малочисленной, но пронацистские настроения в английском политическом истеблишменте были очень сильны. Во Франции коллаборационистов было гораздо больше, чем сопротивленцев и фашизация при вишистском режиме вдохновлялась вполне домашними идеями. И даже на Украине и в Прибалтике, где немецкая оккупация была гораздо более жестокой к местному населению и где просоветские настроения и у титульного населения были весьма сильны, нашлось множество коллаборантов, в особенности, в деле истребления евреев. Потом всё было списано на Гитлера, но подлинная история Европы времён нацистской оккупации гораздо сложнее.
Во-вторых, несмотря на сильный "партийный" и квазирелигиозный оттенок Второй мировой, роль межимпериалистических противоречий в ней, как и в Первой мировой войне, оставалась велика. Особенно англо-германских противоречий. К ним добавились японо-американские империалистические противоречия. Вторая мировая окончательно превратила в империалистическую державу США. Хотя СССР после победы стал вести себя вполне империалистически, перед войной как раз у Москвы было меньше всего империалистических амбиций. Но нельзя сказать, что их не было совсем. Мечта о мировой революции была формально оставлена, но её остатки гнездились в глубинах подсознания кремлёвских начальников и оказались вполне совместимы с возрождением старо-российского империализма.
В-третьих, дипломатические игры в Европе, как и перед Первой мировой, были запутаны, рискованы и коварны со всех сторон. Гитлер долго рассчитывал на союз с Англией или по крайней мере на её нейтралитет и одновременно интриговал против неё вместе с Москвой. Лондон рассчитывал остаться в стороне, натравив Германию на СССР. СССР в свою очередь увиливал от окончательного выбора до последнего и запутал своими манёврами и всех других и самого себя. Франция, не пришедшая в себя после Первой мировой, просто не понимала, что происходит по ту сторону Рейна, а если и понимала, то сочувствовала и не видела для себя в этом никакой угрозы, что и подтвердила её быстрая капитуляция в 1940 году. Сейчас постепенно становится всё более ясным, что вся межвоенная переговорная практика велась наощупь или по инерции, возникшей ещё в конце предыдущего столетия. В этой атмосфере густого геополитического тумана оказались возможны Мюнхенский сговор и пресловутый пакт Молотова-Риббентропа. Позднее их называли то проявлением идиотизма, то коварными заговорами, но на самом деле на них лежит печать панического оппортунизма. Круговой флирт чередовался с круговым блефом, все старались оставить друг друга в дураках, а в результате инициатива на короткое время оказалась в руках нескольких безответственных и самонадеянных истериков, и они развязали всеобщую войну, которой на самом деле скорее всего никто и не хотел, включая даже их самих. Обе мировые войны были в каком-то смысле недоразумениями и именно это должно нас устрашать больше всего.
В-четвёртых, военные историки шаг за шагом обнаруживают, каким на самом деле нагромождением ошибок - как на фронтах, так и в тылу - была эта война. Никто к войне толком не был готов. Сражения и операции проигрывались и выигрывались в результате чудовищных глупостей и упрямства командования и по воле случая. Солдаты гибли тысячами совершенно бессмысленным образом. Скандально теперь выглядят не только немецкие карательные операции (английская бомбардировка Дрездена, например), особенно в конце войны. Лик войны в результате всё более скрупулёзных документальных реконструкций её повседневности выглядит всё менее героическим и всё более грязным и жестоким. И это относится ко всем её участникам: и тем, чья война была несправедливой, и тем, чья война была справедливой.
Все эти ревизии идут сейчас полным ходом. Но через пол-века после войны и позже на передний план выходит уже не история самой войны, а всемирная история после неё. Теперь это ведь тоже - прошлое. Последние пол-века мир изменился до неузнаваемости. Как на эти перемены повлияла Война и её итоги? Хотя ответить определённо на этот вопрос очень трудно, если возможно вообще, избавиться от его постановки ещё труднее. Конечно, то что произошло потом, не обязательно произошло поэтому. И всё же напомним, что произошло после Войны.
Необходимость ликвидировать последствия войны и предотвратить новую сильно подтолкнуло процесс глобализации (интернационализации). Сейчас с полным основанием считается, что этот процесс шёл довольно быстро до Первой мировой, и она его на время остановила. В таком случае можно считать, что после Второй войны он просто возобновился. Но это не просто так. Вторая война сама дала ему дополнительный толчок. Во-первых, подняв на новый уровень самосознание его агентов. Процесс вступает в фазу самоорганизации и самогенерирования. Во-вторых, процесс обогатился крупными институциональными инициативами. Как прямой результат войны, возник целый ряд всемирных организаций - от ООН и международных финансовых структур вроде МВФ, ГАТТ (в будущем ВТО) до разного рода всемирных движений, породивших в конце концов целый рой НГО. Не просто обозначились, но и обрели институциональный скелет всемирное сообщество и всемирная экономика.
Впервые было осознано, что в единой всемирной системе процветание каждого зависит от процветания всех и наоборот. Особенно знаменательным был в этом отношении план Маршалла, обеспечивший восстановление экономики не только разорённых войной, но и побеждённых стран Европы. Военный грабёж и контрибуции исчезли из мировой практики.
В ходе войны паровозами технического прогресса стали ядерная техника, ракетостроение и развитие средств коммуникации. Война несомненно стимулировала исследования в этих областях и особенно внедрение соответствующих знаний в жизнь.
Наконец, войны ХХ века дали мощный стимул пацифизму. Рост пацифистских настроений, в особенности в Европе, может быть, самый заметный положительный результат двух мировых войн. Как говорят, не была счастья - несчастье помогло.
Нет оснований думать, что без Войны ничего этого не случилось бы. Траектория всемирной истории была сильно и давно задана. Но на исторические биографии разных стран война повлияла, хотя и в разной мере. США стали сверхдержавой, хотя они этого не планировали. Резко понизился геополитический статус всех европейских стран по отдельности - тоже против их воли и до того как их имперская энергия была бы исчерпана сама собой. Демонтаж колониальных империй ещё между войнами трудно было предвидеть и, если бы не вторая мировая, он мог бы надолго задержаться и принять существенно иные формы, о которых теперь можно только гадать.
В результате войн ХХ столетия наиболее резко изменились судьбы Германии и России. Рухнули претензии Германии на сверхдержавность и вместо неё в этой роли оказалась Россия. Россия в ходе ХХ века и двух его войн пережила головокружительный исторический зигзаг, который она только теперь начинает осознавать и переживать.
Начать с того, что война сильно изменила генофонд популяции (нации). Я вспоминаю, как пол-года назад я совершил смиренно-почтительное паломничество на мемориал советских солдат в народном парке Шёнхольцер Хайде (Берлин-Панков) и, читая, табличку с именем тридцатилетнего русского полковника, вдруг очень остро почувствовал, что здесь лежат люди, которые были бы солью российской земли, если бы их молодые жизни не были искусственно и жестоко пресечены в чудовищной мясорубке мировой войны. Если бы не война, в России жили бы другие люди и трудно избавиться от ощущения, что это была бы другая страна. Биологически и ментально - другая.
Далее, победоносная война остановила естественное послереволюционное политическое развитие в России и законсервировала полувоенную систему управления страной в режиме чрезвычайного положения, едва прикрытого конституцией. Гитлер, напав на СССР, фактически дал сталинскому режиму второе дыхание. Война и победа укрепили легитимность существовавшей в СССР власти. Глядя назад, теперь можно более или менее смело предполагать, что если бы не война и не военная победа, то нечто вроде "перестройки" произошло бы уже в 40-е годы. Такую возможность предполагает общая теория революций, и фактура советской истории свидетельствует о том, что дело к тому и шло. Историки несомненно будут теперь находить новые и новые подтверждения этому теоретическому представлению. Во что это всё вылилось бы в следующие 60 лет, сказать намного труднее
То, что Россия (СССР) оказалась в роли мировой сверхдержавы, стало для неё ловушкой. Эта роль была России не под силу с самого начала и, продолжая настаивать на этой роли, Россия с каждым годом только увязала в пороках своего структурно неадекватного общественного строя и подрывала своё ближнее будущее. Теперь, когда Россия теряет влияние в Восточной Европе и даже в бывших республиках СССР, становится очевидно, насколько иллюзорным было её сверхдержавие. Российское государство, соблазнённое военной победой над Германией, взяло на себя слишком много и поддерживало свой статус ценой благосостояния своих граждан. Рано или поздно пузырь должен был лопнуть.
Война и сверхдержавие также сильно повлияли на экономическое развитие России. Если они его не замедлили, то направили его по особому пути и создали производственную структуру, бесполезную для благосостояния обывателя и очень инерционную. Сейчас она известна как военно-промышленный комплекс. Её структурные пороки давно уже притча во языцех и не стоит тратить время на их перечисление.
Интереснее другая сторона дела. Война чрезвычайно усилила авторитет государства. Подготовка к войне, сама война и послевоенное восстановление создали впечатление экономической эффективности государственной плановой экономики. Как обнаружилось, позднее, это представление было поспешным обобщением очень специфического опыта..
Впрочем, не один Советский союз был дезориентирован. Немецкая военная экономика уже во время Первой мировой войны произвела на всех сильное впечатление. Тенденция к национализации и государственному регулированию экономики была повсеместной. Она повсюду усилилась в ходе второй мировой войны, исторически совпав с усилением социалистических и социал-демократических партий и вообще социалистических настроений, а также (на Западе) с укреплением влияния кейнсианской "экономики спроса".
Это всё бросается в глаза. Менее заметно, хотя, может быть, ещё важнее то, что война сформировала особую общественную элиту. Образцом советского руководителя стал военный директор - авторитарный тип менеджера, ориентированного на выполнение заданной цели любой ценой. Это была причудливая смесь бюрократа, приказчика («порученца») и авантюриста.
Влияние этой элиты к тому же оказалось более длительным, чем могло бы быть, если бы в советской системе был эффективный механизм сменяемости элиты. Его отсутствие до войны привело к частным радикальным устранениям верхнего слоя с помощью репрессий. А после войны, когда практика репрессий так или иначе прекратилась, общество впало в другую крайность. Начальники засиживались на своих местах, а, старея, теряли авантюристический элемент и превращались в чистых бюрократов, чья энергия и изобретательность целиком уходили на то, чтобы создавать иллюзию успехов и своей незаменимости.
Всё это наводит на мрачно-беспокойную мысль, что победа в войне обошлась России не дешевле, если не дороже, чем сама война. Сейчас есть много крамольников, почитающих за доблесть утверждать, что лучше бы Россия войну проиграла.
Вздор. Тут имела место гораздо более сложная парадокс-диалектика. Победа России в войне и её сорокалетнее пребывание в роли сверхдержавы во многом определили общемировое развитие, которое теперь подхватывает и саму Россию. И очень можно думать, что без войны и сверхдержавия Россия не смогла бы двигаться в этом направлении.
Что если бы Россия войну проиграла? Нет, завоёванная Германией, Россия не была бы стёрта с лица земли, как этого якобы хотели Гитлер и его камарилья. До этого дело не дошло бы. Нацистский режим не просуществовал бы долго в том виде, какой он приобрёл к началу войны, даже если бы он победил в войне - особенно если победил бы. Но никаких радужных перспектив у России в этом случае тоже не было бы. Гитлер, глубоко уважавший имперский опыт Англии, думал о России как о германской Индии...
А если бы войны не было бы вообще, то России вполне могло бы грозить экономическое порабощение иностранным капиталом. Это сейчас транснациональные корпорации и международный финансовый капитал повсюду создают динамичные рынки и рабочие места, и все - от Гаити до Великобритании - лезут из кожи вон, чтобы привлечь иностранные инвестиции. А в первой половине ХХ века это было вовсе не так, и империалистическая угроза не была выдумкой, а была совершенно реальной. Нынешний и совершенно другой мир возник в результате исхода Второй мировой войны, то есть, в сущности, российской победы. Как мы говорили раньше, он наверняка возник бы и без этого, но существенно позднее. И место России в нём было бы иным. И вовсе не обязательно лучше, чем сейчас. Скорее даже наоборот.
Конечно, можно думать, что если бы война не задержала в России процессы, начавшиеся в начале 90-х, то сейчас Россия была бы в том же положении, скажем, что Испания или Корея, на кого российская общественность теперь предпочитает ориентироваться. Но не следует забывать, что успехи Южной Европы и Дальнего востока с конца 60-х годов оказались возможны в результате итогов Второй мировой войны и последовавшей за этим холодной войны. Иными словами, судьба этих стран могла быть совсем иной, если бы Россия не победила в войне и не тащила бы на своих плечах 40 лет своё обременительное сверхдержавие. Да и сама Россия скорее всего разделила бы их судьбу.
Всё же важно хладнокровно понимать, что геополитическое отступление России не есть аномалия. Аномальной была послевоенная ситуация. Сейчас всё приходит в норму. Сожалеть об упущенных возможностях бессмысленно. Надо пользоваться вновь обретёнными возможностями. Никогда не следует жалеть о том куске, который был тебе не по зубам. Не надо зариться на чужое. Главное - не упустить своего. Россия становится и останется навсегда чем-то гораздо меньшим, чем она была к концу 60-х годов, но в результате победоносной войны ( и добавим - революции) она будет чем-то гораздо большим, чем была бы, если бы всего этого не было. Дорогой ценой, но в ходе ХХ века Россия ускользнула из уготованного ей предыдущими двумя веками исторического ничтожества.
Круглые годовщины окончания Второй мировой войны и победы в этой войне ещё долго будут важным элементом национального ритуала в Российско-Атлантическом мире (в остальном мире в гораздо меньшей мере). Что же будет отмечать, вспоминать и праздновать Россия в эти годовщины?
Для России победа в войне навсегда останется высшей точкой национальной истории. И по сравнению со всем остальным, что было до этого. И тем более по сравнению с тем, что ещё будет. Последнее в особенности потому, что эпоха национал-государств как агентов мировой истории кончилась для всех, включая Россию. Русский национальный легендарий без победоносной войны 1941-1945 года сильно оскудеет, и Россия не может себе позволить как-то тривиализировать или дезавуировать эту часть своей исторической жизни. Кое-кто настаивает, чтобы Россия это сделала. Латвия, например. Или польский президент. Или мистер пан Бжезинский. У них для этого нет никаких оснований - ни формальных, ни моральных.
Бжезинский, например, глубокомысленно пишет (в "Уолл стрит Джорнэл") так: было бы лучше, если бы Россия воспользовалась торжествами по случаю 60-летия победы, чтобы осудить сталинизм и своё полувековое господство в Восточной Европе. Тогда это означало бы примирение России и Восточной Европы, и Россия могла бы выиграть от этого, как выиграла Германия от франко-немецкого примирения или немецко-польского примирения. Выглядит красиво, но на самом деле совершенно бессмысленно.
России теперь ставят в вину, что она в результате войны оказалась поработительницей Восточной Европы. Но Россия не нападала на Восточную Европу. Она вошла туда на плечах отступающего германского войска. В самой Восточной Европе были сильны социалистические настроения. Раздел с Гитлером Польши и Прибалтики выглядят более скандально, но это было сильно спровоцировано Мюнхеном и, несмотря на всю видимость сговора, это было в сущности началом войны между Германией и Россией, промежуточным её результатом. Если бы СССР не отторговал себе тогда Прибалтику и Галицию, их оккупировала бы Германия - как Австрию и Чехословакию. Хотели этого во Львове и в балтийских столицах? Пусть покопаются в своей памяти. Как минимум, эти общества были тогда расколоты пополам, если не предпочитали Россию. Балтийские страны в 1918 году отстаивали свою независимость не только и даже не столько от России, сколько от Германии.
Осуждать сталинизм можно по множеству других поводов, и совершенно непонятно, почему примирение Восточной Европы и России невозможно без признания Россией какой-то своей исторической вины. Не было никакой вины. Геополитическое влияние России в Восточной Европе - один из эпизодов европейской геополитической истории и не более того. Аналогия с германо-французскими и германо-польскими отношениями неоправдана. Германию из Франции и Польши выгнали. Россия из Восточной Европы ушла сама. Волею исторической судьбы она оказалась патроном Восточной Европы и той же волей перестала им быть.
Эти призывы к покаяниям да ещё именно в день Победы - элементарная дипломатическая бестактность, только бросающая тень на торжественный день. Они никому ничего не дают и совершенно ненужным образом наносят ущерб естественной национальной гордости России.
Сказав всё это, мы должны однако признать, что торжества по поводу 60-летней годовщины окончания войны не могут ограничиваться только празднованием грандиозной победы в войне как пика российской истории. Другие аспекты этих годовщин столь же важны и, вероятно, со временем будут осознаваться даже как более важные.
Во-первых, победа над фашизмом блокировала опасную альтернативу мирового развития. Теоретически эта альтернатива не была бы навсегда, но на пару веков могла бы восторжествовать. И это было бы плохо - мы не можем себе позволить в этом сомневаться. Исход второй мировой войны определил облик модерна как эпохи либерализма и демократии. И он вывел Россию в этот модерн, хотя и с некоторой исторической задержкой.
Во-вторых, не чья-то победа, а Вторая мировая война сама по себе должна теперь вспоминаться как решающий исторический урок, исключающий подобное в будущем. Вот уже 60 лет Европа живёт в мире и каждые следующие 10 лет нам надлежит радоваться тому, что ещё 10 лет обошлось без войны. Конец Второй мировой войны должен вспоминаться и отмечаться как день Мира.
Итак, 9 мая - это день Свободы и день Мира. Но одновременно это день великой российской Победы. Победы, которая в конечном счёте через ухабы и зигзаги выводит Россию из тёмного прошлого в эпоху Свободы и Мира. Так что - с днём Победы, дорогие товарищи!
Я помещаю здесь три фрагмента из главы книги «Наследие империи и будущее России» (ред. А. Миллер. - М: НЛО, 2008). Я озаглавил ее тогда « После понижения в должности – Британия, Франция, Россия». Сейчас, 15 лет спустя, мне это заглавие кажется излишне литературным. Речь в этой работе идет о последствиях для трех метрополий демонтажа их империй. У Британии и Франции к тому времени было позади уже пол-века постимперского существования. Их адаптация к новому пониженному статусу не была безмятежной, но и не ставила их на грань катастрофы. Обе страны как участники Евросоюза пережили сильный приступ евроскептицизма, а Британия даже вышла из Евросоюза. Евроскептицизм, разумеется, чреват фашизмом, но у Британии и Франции, как мы видим, оказался к нему сильный иммунитет. Российский постимперский кризис оказался намного более опасным в 2008 году никто не предвидел, что он может оказаться таким острым и токсичным, как это видно сейчас. Но уже тогда я обозначил обстоятельства, в силу которых он мог таким стать. Я выбрал из работы 2008 года фрагменты, где обсуждаются эти обстоятельства. Я ничего в них не изменил и даже их не редактировал заново, что было бы, как всегда, конечно, совсем не лишне сделать. Слова «фашизм» в них нет. Но по контексту хорошо видно, что именно эта опасность была актуальна для России. К сожалению, ее не удалось избежать.
Геополитический кризис
Прекращение pax Russica оказалась имперской для России гораздо более серьезными последствиями, чем прекращение имперской (гоббсовой) супрематии для Британии и Франции. Возникли зоны нестабильности по границам самой России (вне и внутри ее новых границ). Россия оказалась фронтовой страной в противостоянии с исламом. Ее вчерашние соперники (США, прежде всего) стали проникать в зону ее традиционного геополитического влияния, выполняя ее работу за нее и в какой-то мере для нее, но одновременно все-таки продолжая (как вчера) угрожать ее субъектности и, во всяком случае, ее статусным чувствам.
Если Россия все же не попадет в «американское окружение», то все равно она может оказаться в окружении, как некогда Германия, зажатая между Западной Европой и Российской империей. И если, паче чаяния, она окажется в конфликте с обеими половинами своего окружения, то либо может быть раздавлена, либо будет вынуждена примкнуть к одной из сторон. Стратегическое военное давление на Россию с обеих сторон кажется сейчас мало вероятным, но локальные войны на границе с исламской зоной не исключены полностью (Чечня – напоминание об этом). Это само по себе, даже при надежном и дружественном нейтралитете Евросоюза и США, представляет для России угрозу.
Уже хотя бы только по одной этой причине России нужна какая-то субглобальная геополитическая структура, которая могла бы разделить с ней обеспечение безопасности, а не ждала бы от России обеспечения собственной безопасности. Россия нуждается в этом гораздо больше, чем нуждались Британия и Франция после роспуска своих империй. Но парадоксальным образом России гораздо труднее, чем им, найти себе полноценную союзническую структуру.
Итак, Россия не может, как Британия, «примкнуть» к США, или, как Франция, «вложиться» в Европу. Но она не может организовать вокруг себя и никакую другую структуру. Что же остается? Примкнуть к Китаю? Или к исламу? Одним словом, в отличие от Британии и Франции Россия, расставшись с империей, осталась одиночкой. И это ощущение одиночества в мире, может быть, больше всего беспокоит сейчас ее коллективное подсознание. Больше, чем утрата статуса одного из полюсов в двухполярной системе всемирной безопасности.
Структурная геополитическая аранжировка Европы не кончилась. Проблема Евросоюза еще и в том, что Евросоюз оставляет в опасном одиночестве Россию. Скорее всего, предстоит еще один тур европейской геополитической трансформации. О возможных его сценариях здесь не место рассуждать. Заметим лишь, что все участники Евросоюза (сразу или один за другим) могут решить, что для их позиционирования в мировом сообществе выгоднее участие в нем напрямую, минуя субглобальные конгломераты квази-федеративного типа с постоянными взаимными подозрениями участников в гегемонистских амбициях их партнеров.
Кризис нарратива
Русско-российское «родное государство» тоже все больше теперь переживается как тотем. В последнее время оно повесило на себя этикетку «суверенной демократии», что явно указывает на контаминацию защиты самобытности и суверенитета, заметную и в Британии-Франции. Это, похоже, всеобщая тенденция. Кому мало примеров Британии и Франции, может обратиться к примерам Лихтенштейна, Саудовской Аравии, Японии и так далее. Неприятная сторона такого конвертирования собственной особенной государственности в духовное национальное богатство и этнический тотем, состоит в том, что оно в результате этой операции сильно теряет способность к улучшению и вообще изменению. Возрастает вероятность, что в каждом случае оно теперь навсегда останется «какое есть». «Священное», говорил Вебер, это «по определению неизменное». Между тем, и во Франции, и в Британии конституционный режим обнаруживает сильные патологии и нуждается в глубоких переменах. Критика (самокритика) конституционной традиции во Франции особенно интенсивна и в то же время до сих пор была безрезультатна. Российская же государственность, соединяющая в себе на разных структурных уровнях элементы самодержавия, демократии по руссоистско-якобинскому французскому образцу («тоталитарная демократия», как это называл Яков Тальмон) и стерильного парламентаризма, вряд ли может считаться органичной, завершенной и обладающей моральным и прагматическим качеством. Ее еще менять и менять, а она уже – тотем? Рискнем сделать в этом месте вполне оценочное замечание. Англичанам и французам при всех патологиях их конституционализма есть что охранять и консервировать. А есть ли у России?
В Британии, Франции и России после их геополитического отступления обнаруживается один и тот же рефлективный постимперский синдром[7] . Его компоненты обильно документированы в повседневных дискурсах: (1) озабоченность слабостью коллективного самосознания; (2) страх потери или усечения суверенитета; (3) страх утратить культурно-политическую традицию; (4) опасения превратиться в этническое (фольклорное) меньшинство «у себя дома»; (5) гордость за приобщение бывших владений к передовой цивилизации; (6) чувство облегчения в результате освобождения от бремени ответственности; (7) раскаяние в темных сторонах империализма; (8) ностальгия по «славному» прошлому. Что еще? Список открыт для дополнений. В семиотическом плане все это нетрудно заметить. Значительно труднее оценить политический потенциал этого синдрома.
Каждый агентурный агрегат (и каждый его сегмент) может оказаться в разной мере подвержен постимперскому синдрому или свободен от него. Это как-то связано с их институциональными интересами, профессиональными задачами, традициями (привычками), моральными убеждениями (предрассудками). Но эта связь не задана, не постоянна, амбивалентна и не всегда легко выяснима. Реальность тут подвижна и бесконечно разнообразна – настоящий калейдоскоп.
Сильная политическая воля и у тех, кто самоопределяется только через идеологию, через «моральные убеждения» (по их словам), а, говоря объективно, через предубеждения – «гордость и предубеждения», если угодно. Единственный интерес этих агентов – настоять на своей правоте. Как показывают религиозные конфликты, воля этих агентур может оказаться намного сильнее, чем воля тех, кто преследует свою материальную выгоду. Материальные фонды делимы, что делает возможным компромисс. В мире идеальных интересов возможно только либо элиминирование конкурента. либо далекое разведение конкурентов в разные стороны.
Есть ли у него какие-то особенности в сравнении с классическим национализмом и национализмом в странах другого типа? Шотландский автор говорит о «новой волне» национализма (Шотландия, Каталония, Квебек). В этих случаях культур-национализм (автономизм) перерастает в политический национализм (сепаратизм). И в отличие от классического европейского национализма он не обязательно контаминируется с правыми взглядами, а может иметь какой угодно оттенок[8].
Вариант (1)теоретически возможен, и найдутся энтузиасты, которые будут буквально молиться, чтобы так и произошло. Но «по жизни» это очень мало вероятно, потому что космополиты почти наверняка будут заклеймены как предатели – в России быстрее всего и, можно опасаться, с наименее «галантными» последствиями. Впрочем, после паузы этот вариант может и реанимироваться как одна из возможностей.
[1] Несколько островов в Карибском бассейне (мулаты) и в океанах попросту не захотели независимости, рассматривая себя как часть метрополии. Эта нынешняя «заморская Франция» есть некий памятник величественной идее франкофонного гражданского единства. Его в виде «фратернализма» в противовес колониальному «патернализму» проповедовал один из идеологов тьермондизма поэт с Мартиники Эмэ Сезар. О единстве (впоследствие утраченном) революции в Париже и на островах – знаменитый монументальный роман кубинца Алехо Карпентьера «Век просвещения».
[2] А.Миллер.Русский национализм в империи Романовых // Национализм в мировой истории (ред В.Тишков, В.Шнирельман) М 2006, c 345.
[3] Короткое время это наблюдалось в Германии (при нацистах), и есть признаки возрождения этой революционности у части американского общества теперь.
[4] И. Г. Яковенко Российское государство: национальные интересы, границы, перспективы. Новосибирск, Сибирский Хронограф, 1999. С. 120
[5] Там же, С. 122.
[6] Ibid, c 108
[7] Наиболее популярное обозначение этого синдрома – «кризис идентичности». Это понятие психологическое. Я предпочел бы социологически стилизованное обозначение – «кризис статусного самосознания».
[8] D.McCrone. The Sociology of Nationalism. L, 1998, pp 135-137, 143
[9] E.Powell, A.Maude. Biography of a Nation: A Short History of
[10] T.Nairn. The Brake-up of
[11] Ibid,. pp.264-265
[12] См. об этом статью И.Зевелева в этом томе.
[13] Controlling Immigration. Stanford, 2004, p.332
[14] Ch.Gifford. The Rise of the Post-Imperial Populism: the case of the right-wing Euroscepticism in
Российский имперский реваншизм и фашизм 3
Германия. Веймарская Россия. Веймарский глобус.
Этот эссей был изготовлен для журнала «Неприкосновенный запас» (издательство НЛО) и опубликован там в 2009 году к столетию так называемой «Веймарской республики» в Германии.
Сравнивается состояние немецкого общества после Версальского мира 100 лет назад и российского общества после демонтажа СССР. В Германии тогда пришли к власти фашисты. Ожидалось, что в России произойдет то же самое. В 2019 году, однако, я выражал надежду, что это не обязательно произойдет и что в России сохранится своего рода урезанная (дефективная) демократия. Подчеркиваю теперь, что я ничего не предсказывал, а именно и только выражал надежду. И полагал, что если фашизм в России все-таки установится, то вполне в согласии со всеобщей тенденцией к фашизму, что видно уже в заголовке эссея. В связи с этим я предлагаю не поддаваться панике, поскольку порядок, который покрывается этикеткой «фашизм» на самом деле исторически банален и если мы хотим его предотвратить, нужно прежде всего отказаться от его демонизации. Я знаю, что это рискованное утверждение, но оно напрашивается и -- honni soi qui mal y pense (будь проклят, кто неправильно поймет). К тому, что я говорил тогда, я должен теперь (март 2023 года) добавить, что Россия в последние 20 лет двигалась вдоль этой траектории впереди и быстрее всех, а после 24 февраля 2022 года забежала далеко вперед, и нынешний российский фашизм вовсе не так исторически банален, потому что оказался тесно связан с реваншизмом и милитаризмом. К сожалению как когда-то в Германии после отмены Веймарской конституции.
Далее – текст эссея
100 лет назад в январе 1919 года в Веймаре была принята конституция Германии, уcтановившая в стране режим партийно-представительной на месте свергнутой монархии. Всеобщий интерес к ее судьбе никогда не ослабевал, а сейчас в виду общего кризиса демократии этот исключительно яркий и интенсивный исторический эпизод кажется еще более поучительным
Особенно для России. На сходство Веймарской Германии и пост-коммунистической России [1] было указано почти сразу после краха так называемого «советского государства». От этого было трудно удержаться. Массовое обеднение, инфляция, ослабление социального контроля и криминализация – все это бросалось в глаза. Республика в обоих случаях функционировала плохо: «.... в конце имперского правления имела место некоторая парламентарная либерализация; после краха империи долгое время продолжалась конкуренция между институтами законодательной и исполнительной власти за супрематию; провозглашалась конституция, широко воспринимавшаяся как не имевшая достаточной изначальной легитимности; приходилось бороться с остатками имперских институтов и культуры, затруднявшими практики демократической политической сферы….» [2]. К тому же Веймарская республика возникла в результате поражения Германии в Мировой войне. А геополитическое «опускание» России быстро получило популярное истолкование как поражение в «третьей мировой войне», известной до сих пор под этикеткой «холодная война», что как будто бы довершало сходство.
Судьба Веймарской республики была хорошо известна и было естественно подозревать, что в России в похожих обстоятельствах либеральная демократия тоже не выживет и ее вытеснит сугубо авторитарный режим, как тогда в Германии. С тех пор, как возникли эти опасения, прошло 30 лет. Теперь можно спрашивать, оправдались они или нет: была перестроечная Россия «веймарской» или нет, кончилась «веймарская Россия» или нет и если кончилась, то чем она стала.
Начнем с уподобления нынешнего Кремлевского режима специфическому немецкому фашизму как «нюрнбергскому» нацизму/гитлеризму.
Нацистский режим отменил либерально-демократическую конституцию. Кремлевский режим этого не сделал. Нацистский режим физически репрессировал все оппозиционные агентуры; Партия Гитлера была по нынешним критериям «террористической организацией», как ИРА или Аль-Каида. В нынешней России меньшинства затравлены большинством и маргинализированы при технической и моральной поддержке администрации, но на них не проводятся облавы и их не отстреливают систематически (как при Гитлере и Сталине). Нацистский режим был одержим расизмом, рационализировал его псевдонаучным дискурсом и практиковал планомерные расовые чистки в самой крайней форме [3]. Ничего похожего в официальной философии Российской республики и в ее практике нет и в помине.
Все это совершенно очевидно, да собственно этого никто Кремлю не приписывает. Инвокации нацизма при критическом обсуждении кремлевской власти появляются только в геополитическом контексте. Опасаются российской захватной стратегии на границах с бывшими советскими республиками, усматривая в них признаки российского реваншизма. Найал Фергюсон (один из медия-оракулов последних 25 лет) в 2005 году [4] задолго то Крыма, Донбасса и Сирии считал возможным утверждать, что активность Кремля в Молдове, Абхазии, вмешательство в украинские дела больше чем что-либо похоже на действия Германии в отношении Польши, Чехословакии, Австрии.
Это несерьезно. Геополитические неурядицы на границе России с бывшими партнерами по СССР имеют совсем другие корни и смысл. Демонтаж СССР был легкомысленной и небрежной импровизацией, и никто тогда не догадался вспомнить, что внутрисоюзные границы установились не исторически, а были установлены административном порядке самим Кремлем и теряют рациональность (легитимность) при распаде Союза, а значит должны быть урегулированы заново. (Эта важная сторона дела была, кстати, игнорирована и при демонтаже Югославии). Русский ирредентизм был неизбежен и представить себе, что Москва останется при этом нейтральной, было абсолютно невозможно. Ссылки на международное право в этой ситуации просто бессмысленны и только еще раз напоминают о его неадекватности реальному миру.
Отождествлять это с территориальным экспансионизмом нацистов нет никаких оснований. А если крымский эпизод похож на присоединение к Германии Судетской области, то теперь это скорее заставляет подозревать, что для Судетской операции у Берлина (о ужас!) было больше оснований, чем мы привыкли думать в свете последующей экспансии Германии. России не за что и не у кого брать реванш. Ее никто не грабил и не унижал по ложному обвинению в какой либо виновности как Германию в Версале. Международное положение России после 1989 г не имело ничего общего с тем положением, в которое была загнана Германия Версальским миром. Германия оказалась после 1919 года в изоляции, а Россия в 1989 году из изоляции вышла.
Итак, сходство нынешнего кремлевского режима с после-веймарским в Германии как будто оказывается надуманным и иллюзорным. Но это никак не значит, что посткоммунистическая Россия не похожа на постверсальскую Германию. Обе республики были дисфункциональны, и несостоятельность обеих имеет очень глубокие корни.
Про Веймарскую республику в этом плане все давно и много раз уже было сказано. Вот яркий и точный диагноз: «Когда демократическая веймарская конституция открыла двери к настоящей политической жизни, немцы остановились перед ней, вылупив глаза как деревенские мужики, приглашенные во дворец и не знающие как себя вести» [5]. В самом деле, общественность не была готова к участию в рационально устроенной политической практике.
Историки единодушно обвиняют в этом Бисмарка и созданную им в Германии псевдо-политическую сферу со слабым парламентом в комбинации с зачаточным патерналистским вэлфэром. В этих условиях стала авторитетна установка на культурно изощренную частную жизнь. Аполитичность культивировалась как достоинство-добродетель. Ханна Арендт вспоминает что студенты не читали газет, а Людвиг Маркузе, (не путать с Гербертом), что не помнит, за кого голосовал и голосовал ли вообще [6]. Встав в позу «выше политики» немецкое «культур-бюргерство» (Bildungsbuergertum) предавалось переживанию возвышенной литературы. Главной культовой фигурой был поэт (Dichter) -- Штефан Георге, Райнер Мария Рильке, извлеченный из-под земли безумец Гельдерлин. А между войнами завладел умами самый первый поэт среди философов и философ среди поэтов многозначительно невнятный Хайдеггер.....
Сильные традиции рационального государствоведения и правоведения были подорваны к концу Войны, оказавшись скомпрометированы вместе с властью, с которой тесно ассоциировались. Отсюда также враждебность рациональному взгляду на общество, нежелание приложить к пониманию жизни аппарат рационализирующего обществоведения, основы которого заложил в Германии Лоренц фон Штейн и поддержали Теннис, Макс и Альфред Веберы, Визе, Шпанн, Фиркандт, Оппенгеймер, Шелер и Маннгейм [7], Теодор Гейгер, Норберт Элиас, Карл Фридрих и Карл Дойч (позднее, в эмиграции). Целая армия Больших Умов и все впустую. Этот мыслительный ресурс так и не был в свое время востребован в самой Германии. Как писал Франц Нойман, Макс Вебер был маргинализирован и стерилизован тем,что интерес к нему свели к обсуждению методологии [8]
Все это относится как один к одному к Российской общественности и в особенности к ее умозрительной ориентации в конце ХХ века. Доминирование поэзии в русской культуре даже более безраздельно, чем в Германии, потому что рационально-дискурсивная традиция слабее, а в ХХ веке в условиях принудительной зубрежки основ марксизма-ленинизма была совсем забыта. Когда же условия для ее возрождения стали более благоприятны, умственная среда обнаружила интерес к российской консервативной и религиозной философии, но не к московской школе социальной истории (Ключевского), не к русским либералам или анархистам и не к русским теоретикам государственного права. Показательно, что для умственной консолидации российства сборник «Вехи» значит неизмеримо больше, чем ответ на него – сборник «Интеллигенция в России». Квинтеэссенция «русского духа» зафиксирована в двух сентенциях самого эксплицитно интеллектуального русского поэта «умом Россию не понять» и «мысль изреченная есть ложь».
В перестройку российская общественность вошла во главе с культовыми фигурами как Мандельштам и Цветаева-Ахматова, Солженицын, Бродский, Веня Ерофеев, Галич и Высоцкий. Среди культовых поэтов оказался все тот же Рильке, истово переводимый на русский язык. Рациональный дискурс так и не вышел из тени поэзии, а в тех кругах, где его должны были поддерживать профессионалы, возобладали иногда эрудированные, но всегда безжизненные пересказы иностранных авторитетов или самодостаточная и педантичная методологическая рефлексия. Поразительное совпадение с наблюдением Франца Ноймана: скудный русский комментарий к Веберу тоже не вышел за рамки обсуждений его методологии. В свете рампы оказались не экономисты и социологи, даже не философы и даже не историки, а литературоведы: Лихачев, Аверинцев, Лотман, Кома Иванов, Парамонов, Панченко ....
Инфантильность российского общественного разговора (public debate Джона Дьюи) бросалась в глаза. Я позволю себе здесь вспомнить несколько своих наблюдений, сделанных на бегу в самом начале перестройки. Листая журнал «Вопросы философии» около 1990 года, я увидел статью Н.Мотрошиловой. Я помнил ее как автора книги о Томасе Гоббсе. Было самое время возрождать интерес к Гоббсу, уже не ограничивая себя искусственной марксистской оптикой. Но на этот раз ученая дама писала не о нем, а о Шестове. Судя по всему это была статья, написанная когда-то «в стол». Таковы оказались ее подлинные интересы. Гоббсом она интересовалась по обязанности, а душа у нее лежала к Шестову. Далее, Тогда же я хотел напомнить российской общественности о Джоне Стюарте Милле и решил сперва обсудить это с кем-нибудь в Москве. Все мои телефонные собеседники были крайне удивлены, что я вспомнил о Милле; их он не интересовал; все по инерции советовали позвонить Г.С.Померанцу – почетному «инакомыслящему» и легендарному эрудиту. Но и он признался, что ничего не может сказать о Милле («не моя чашка чая» -- его словами) и добавил, что в Москве я никого для такого разговора не найду. И это была среда, собиравшаяся возвращать Россию в лоно либеральной демократии и цивилизации. Я тогда сказал, что если бы я искал собеседника для разговора о Кьеркегоре, пол-Москвы рвались бы подать голос. Померенц согласился и даже дал понять, что понимает мою иронию. Еще один пример. Сергей Аверинцев рассказывал мне, как ему предлагали выставить свою кандидатуру в какой-то важый орган (кажется Думу): «Я им говорю, зачем я вам нужен, я же мямля. А они отвечают: вот-вот, именно такие там и нужны». Ручаюсь, что он разделял мнение своих адептов и гордился тем, что он «мямля», что в его самоидентификации означало «неполитический». В дополнение к этому рассказ одной моей тогдашней хорошей знакомой и частой собеседницы И.М. (не могу назвать ее без ее разрешения): «У меня нет стиральной машины, и я хожу стирать к Пятигорскому. Вчера как раз стирала, а Аверинцев читал Пятигорскому вслух свои стихи про деву Марию. И устроил скандал из-за того, что стиральная машина ему мешает». И еще пара впечатлений того времени – с телевизора. Сергей Юрский в большом концертном зале читает Мандельштама: «Золотистого меда струя из бутылки текла ...» Читает с хрипом, надрывом, в позе птицы, собравшейся взлететь. Камера показывает то его, то публику в зале. Публика сидит с застывшими глазами и каменными лицами; она совершенно не знает, как на эту шаманскую абракадабру реагировать, но подозревает, что ей надлежит пребывать в экстазе. Другая картинка: Гайдар берет интервью у Ростроповича в ходе предвыборной кампании. Трудно себе представть что-либо более абсурдное. Ростропович несет какую-то бессвязную околесицу про свободу, и Гайдар его вежливо слушает. И это предвыборная кампания?! Какие выборы можно так выиграть? И раз уж я перешел к политике par excellence, еще одно воспоминание из того же времени. Я разговаривал тогда с несколькими активистами, как раз создававшими новые политические партии. На мой рутинный вопрос об их программе все они говорили одно и то же: антикоммунизм. А когда я робко замечал, что программа не может быть чисто негативной, они смотрели на меня как на идиота. Как говорил один мой собеседник в начале 90х, «мы думали, что теперь на свободе мы прочитаем Бердяева, и все станет на свои места». В начале 10-х годов портрет Бердяева с цитатой висел над эскалатором в питерском метро между рекламой французских духов и элитной жилплощади .....
Трудно было ожидать, что в такой умственной среде возникнет полноценная политическая жизнь. Она и не возникла. После некоторого хаоса Российская республика пришла к тому же, что и Веймарская республика в своей заключительной фазе – к полупринудительной консолидации формально уцелевших партий под эгидой президента, получившего особые полномочия. Только в Германии это произошло в чрезвычайных обстоятельствах, когда нужно было принимать срочные и сильные меры в связи с экономической («Великой») депрессией
И было формализовано использованием статьи (48-й) конституции. А в российском случае эта формальность просто была не нужна из-за полного отсутствия реально оппозиционных партий.
Если мы интерпретируем нынешний кремлевский режим не как «после-веймарский», а как «поздне-веймарский» [9], то допустимо предположить, что его эволюция еще предстоит, и опасения, что он приобретет фашизоидный характер, остаются. Этой тенденции благоприятны по меньшей мере два обстоятельства. Геополитическое опускание России со статуса сверхдержавы до статуса (тоже не очень надежного) региональной супрематии, хотя и не было военным поражением, все же ущербно для российского самолюбия. Этот ущерб можно было компенсировать. В высшей степени рациональный отказ России от контроля над странами, которые она оказалась вынуждена взять под свой контроль по чистой инерции Второй мировой войны, мог развить у нее синдром достоинства как у инициатора новой и творческой разновидности геополитического поведения, если не полноценного «бесполюсного» («полицентричского» -- так я неудачно его назвал в 2019 году) мирового порядка, в чем есть сейчас очень большая надобность. На это и рассчитывали как будто бы Горбачев и партнеры..
Запад этой ситуацией не воспользовался. Вашингтон продвигал НАТО на восток без всякой реально-геополитической надобности, а затем воспользовался геополитическим хаосом на российских границах, чтобы наложить на Россию санкции. Евросоюз поначалу проявил больше благоразумия, чем США но потом вынужден был вести себя конформно Белому дому и под давлением шумного сегмента общественности в Восточной Европе и ее академеческого лобби на Западе [10], для которых антироссийский гипералармизм просто главный (если не единственный) ресурс самоидентификации. России упорно стали внушать, что она проиграла «третью мировую войну». И вот вместо инициатора нового мирового порядка Москва превращается в инициатора разрушения актуального («старого» как я неточно выразился в первой редакции) мирового порядка и вместо того, чтобы выйти из изоляции, попадает в еще большую изоляцию. Таким образом в сознание российской общественности внедряется некое подобие постверсальского синдрома у Германии, сыгравшего значительную роль в неудаче Веймарской республики.
С нацизмом Запад вел себя совсем не так – его он пытался умиротворить уступками. А точно так же он вел себя как раз с Веймарской республикой, которую он таким образом помог угробить. План Дауэса должен был это исправить, но запоздал и захлебнулся в Великой депрессии. Если Москву так упорно толкать по пути Веймарской Германии, то шансы на похожий исход только растут.
Особенно, если принять во внимание сходство немецкого и российского коллективного самосознания. Каков бы ни был глубокий смысл темных умствований Хайдеггера, пишет Питер Гей, молодежь понимала это так: разум и интеллект бессильны ориентировать человека в хаосе существования; размышление -- смертельный враг понимания (мысль изреченная есть ложь?). Веймарская республика как продукт разума-рассчета не принималась как нечто подлинное.– публика маялась тоской по непротиворечивой целостности. «Взыскующие осмысленной жизни в бессмысленной республике вполне естественно, почти неизбежно обратились к немецкому историческому наследию» [11]. Корпорация университетских историков была консервативна, понимала нацию вслед за Ранке эссенциалистски и проповедовала «аполитическое уклонение от внутреннего конфликта»[12]. Пассеистская символика была намного сильнее футуристической республиканской. Так из презрительного безразличия к политике вырос национализм, не просто религиозно стилизованный, но религиозный сам по себе как вариант своего рода пантеистического верования, коль скоро в его центре располагалось мистифицированное и сакрализованное природное тело – «нация». С этим представлением была связана и другая важная доктрина модернизированного пангерманизма -- противостояние «германства» как подлинной живой неполитизированной культуры безжизненной политизированной западной цивилизации.
Та же тенденция хорошо наблюдается теперь в России. Этого сходства следовало ожидать уже хотя бы потому, что российство с начала XIX века было в плену у немецкой философии, начиная с Гегеля и Шеллинга и кончая Хайдеггером. Вследствие этой зависимости доминирующими топиками российского общественного разговора стали нация и геополитика. Конечно, российство становится в гордую позу защитников подлинной живой и мужественной культуры от гнилой западной цивилизации. Одержимость этой миссией нарастает по мере того как становится все ясней, что сама Германия с ней не справилась. В самой Германии уже давно выражались опасения, что именно так и произойдет, сопровождавшиеся надеждами, что Россия примет от нее эту мессианскую эстафету. Пара сильных пассажей в этом духе есть у Шпенглера.Того же рода было экзальтированное руссофильство Рильке.
Все это выглядит опасно, но есть и соображения, позволяющие не слишком беспокоиться. Например, такое [13]: как и в Веймарской республике в современной России заметны агентуры фашизма и национализма. Но в отличие от межвоенной Германии система партий в России жестко манипулирется сверху, и гражданское общество фактически существует подпольно. Поэтому у фашистов нет шансов победить на выборах и даже создать себе в гражданскоем обществе политическую базу. Решительно-авторитарный «национальный лидер» не позволяет стране превратиться в либеральную демократию, но он же делает мало вероятным установление фашистского режима. Добавим: Не исключено, что так же произошло бы в Германии, если бы она сумела перейти к авторитарному президентству (к чему склонялись последние канцлеры Брюнинг, фон Папен и Шлейхер) до Гитлера.
Этот вариант авторитарной власти Стивен Хансон называет «рессентиментный этатизм» или «рессентимент-национализм», заимствуя это понятие у Лии Гринфельд [14] которая так обозначила одну из пяти разновидностей национализма в Европе. Хансон добавляет к этому атрибут «фундаментально постидеологический» и считает этот вариант результатом «смутной антилиберальной реакции (incoherent anti-liberal backlash) [15] Такое атрибутирование нынешней кремлевской власти не вызывает возражений.
Но «рессентиментный этатизм (национализм)», сублимированный в идеологию или нет, нельзя считать типом государственности, рядоположенным фашизму. Это – не более чем умонастроение, благоприятное для становления фашизма как варианта государственности.
От подозрения, что нынешнее состояние российской государственности чревато фашизмом, трудно избавиться. Использовать этикетку «фашизм», конечно, психологически нелегко. Фашизм демонизирован в европейском нарративе, отредактированном в духе неправильно понятого Нюрнбергского процесса, где под судом были нацистские военные преступники, а не фашизм (на чем и настаивал американский обвинитель, похоже впустую) и нормативной политической теории, присвоившей себе последнее слово и признающей только конкурентную либерал-демократию легитимным порядком. До сих пор он воспринимается как досадный криминальный эксцесс, который ни в коем случае не может быть допущен к возвращению.
Но если его не считать криминальным по определению, то он оказывается не более чем одним из вариантов социальной философии и нормативной политической теории. Он предполагает органическое, а не юридическое единство человеческой общности и понимает государство не просто как гарант компромисса между агентурами интересов, а как воплощение бесконфликтной монолитной целостности. Ей соответствует особый вариант организованной коллективности. В ней общество и государство не различаются как субъекты, и любые частные интересы сливаются со всеобщими; соответственно никакие партии и вообще политическая сфера в строгом смысле слова в таком монолите не существует и даже немыслима.
Это совсем не новое представление. Так выглядит уже средневековая церковно-христианскоая концепция социального государства. Например, в артикуляции архиеписопа Кентерберийского при первых Стюартах Уильяма Лода : частные и общественные интересы неразделимы; санкция единства -- религия .... Первый демон, подлежащий изгнанию это партия; правительству не надлежит поддерживать никакое частное предприятие; партии всегда преследуют частные интересы [16]. Для сравнения канцлер Австрии «австрофашист» Дольфус: «Парламент устранил себя сам, разрушил себя собственной демагогией и формализмом..... Время господства партий прошло. Мы отвергаем уравниловку и террор, мы хотим социального христианского немецкого государства Австрия на сословной основе под сильным авторитарным руководством» [17]
Когда кончилась супрематия церкви, сошла со сцены и эта социальная философия (утопия, если угодно). Но когда в кризисную полосу входит секулярное республиканство, она возрождается. Так было в середине XIX века, когда эта утопия возродилась в виде «бонапартизма», который кстати задним числом считается прототипом фвшизма..То же самое произошло между двумя мировыми войнами в условиях общего (системного) кризиса, с которым стандартная либерал-демократия не могла справиться. В Италии режим, вдохновлявшийся этой утопией сам назвал себя «фашизмом», а в Германии – «национал-социализмом». В других случаях авторитарные режимы так себя не обозначали. Сами они не нашли для себя одной компактной этикетки, хотя ее нащупывали. И тут обнаруживается чрезвычайно интересная фактура. Премьер-министр Эстонии Каарел Ээнпалу в 1938 году как будто бы первым ввел в оборот понятие «управляемая демократия» и пользовался им вперемешку с понятиями «дисциплинированная демократия» и «организованная демократия» [17], обозначая авторитарно-президентское правление. То есть режим, который задним числом и со стороны был опознан как фашизм, хотя часто нерешительно обозначался как «полу-фашистский», «протофашистский», «фашизоидный», «право-популистский». С полным основанием, поскольку по многим признакам такие режимы были похожи на итало-немецкий образец не только как особи того же вида, но и как их имитаторы [19] Можно поэтому считать, что термины «управляемая демократия», «рессентиментный этатизм» или популярный теперь «иллиберальная демократия» -- громоздкие эвфемизмы или даже синонимы «фашизма», допустим эмбрионального. С другой стороны, фашизм, рутинно атрибутированный как крайне правая идеология, совсем нетрудно атрибутировать как «центризм» [20]
Эта концепция организованной коллективности, называть ее фашизмом или нет, после войны оказалась скомпрометирована и вытеснена ее антиподом -- либерально-демократической организацией общности. Но теперь она сама переживает кризис, и он пока углубляется. И кризисом охвачены не только страны со слабой традицией политической жизни, то есть слабо оформленной политической сферой (конкурентной либерал-демократией), но и образцовые еврогосударства.
Там партийно-политический эстаблишмент превратился в бесконкурентную несменяемую власть? тесно связанную с олигополистическим капиталом и высшей бюрократией. Структура готова -- адептам фашистской утопии только нужно получить над ней контроль. Но это даже не обязательно. Нынешний эстаблишмент может перехватить инициативу и сам присвоить себе осуществление фашистской утопии. Тем более, что он сдвигается к ней сам через социальную философию неолиберализма. Пересмыслив тезис Адама Смита, согласно которому каждый индивид приносит максимальную пользу обществу, преследуя свой личный коммерческий интерес, неолиберальная утопия обязывает каждого жить экономически эффективно во имя всеобщего блага, что есть самая последняя редакция идеала полного совмещения личного и общественного интереса в лоне церкви, или государства, или «Партии», или «народа» или всего этого вместе (самодержавие, православие, народность, разве нет?
Этот шаг эстаблишменту, конечно, нелегко сделать. Мешает инерция привычного габитуса. И при таком превращении значительный сегмент либерал-демократического эстаблишмента, не сумевший из этого габитуса ускользнуть, останется не у дел. Впрочем, столь же значительный его сегмент легко адаптируется к новой организационной парадигме и сохранит господствующие позиции, используя свой социальный капитал. Мы видели, как это происходит в случае распадения КПСС.
Налицо все предпосылки того, что уже пытались осуществить инициаторы церковно-государственной общности на рубеже Средних веков и раннего Модерна в Европе (с отголоском в американских колониях) до появления либерально-демократической республики, а затем намеревались реализовать общности, назвавшие себя (или не называвшие) «фашистскими», после ее самоутверждения. Произойдет ли еще раз тоже самое? И что еще интереснее: что произойдет после того, как это произойдет, если произойдет. Об этом я уже не могу здесь рассуждать. Начав с сопоставления Веймарской Германии и посткоммунистической России, я поместил оба эти случая, а стало быть и их сопоставление в гораздо более широкий контекст конкурентного последовательно-параллельного сосуществования двух типов коллективности в длительном социогенезе. И на этот раз это все.
Референция и примечания
[1] С Веймарской республикой интересно сопоставлять не только посткоммунистическую Россию, но и Октябрьскую республику до 1930 года. Они как будто контрастны друг другу, но не следует так легко с этим соглашаться. Имеет основание и сопоставление с Веймарской Германией b всей Октябрьской республики, хотя режим сталинской клики e;t больше похож на после-веймарский, то есть на фашизм,.
[2]S. E. Hanson. Post-Imperial Democracies: Ideology and Party Formation in Third Republic France, Weimar Germany, and Post-Soviet Russia. Cambridge, 2010 p.xxii Хансон показывает, как во Франции республика («Третья», 1871-1939) удержалась, а «Веймарская» в Германии и пост-коммунистическая в России нет, и объясняет это тем, что во Франции оформилась сильная партия с ясной и убеждающей идеологией, а именно либерально-демократической, а в Германии и России так не случилось . Здесь не место обсуждать это представление.
[3] Существует мнение, что расизм подчинил себе все остальное в идеологии нацизма и некоторые даже склонны его поэтому не считать фашизмом.
[4] https://www.telegraph.co.uk/comment/personal-view/3613907/
[5] P.Gay. Weimar Culture. L., 1968, pp.74-75
[6] ibid. pp. 73,78
[7] Их включил в свой обзор Раймон Арон. R.Aron. La Sociologe allemande contemporaine. P., 1935, 1966
[8] F.Neumann. The Social Sciences // The cultural Migration: The European Scholar in America. 1953, pp 4-26
[9] Эту возможность предусматривает Л.Люкс, очень уместно и совершенно вразрез с господствующим дискурсом назвавший свою заметку на эту тему «Веймарская или пост-Веймарская Россия?».L.Luks„Weimarer oder Post- Weimarer Russland?“ – Anmerkungen zu einer Debatte https://diekolumnisten.de/2016/03/08/weimarer-oder-post-weimarer-russland-anmerkungen-zu-einer-debatte/
[10] Типичный пример такого рода дискурса A.Motyl . Post-Weimar Russua. Ukrainian Echo 17 October 2007
11] P.Gay. op cit p. 90
[12] ibid p 94
[13] S.Kailitz and A. Unland. Nationalities Papers volume 45, 2017, №2 [
14] L. Greenfeld/ Nationalism: Five Roads to Modernity Harvard UP 1992.
[15] S E Hanson. Russian Nationalism in a Post-Ideological Era // Russia watch. Essays in Honor of George Kolt (ed. E. B. Rumer, C. A. Wallander), 2007 p.21, p.22, pp. 12-13
[16] R.H.Tawney. Religion and the Rise of capitalism. L .175
[17] E.Talos. Zum Herrschaftssystem des Ausrofascismus : Oesterreich 1934-1938 // E.Oberlaender (Hg.): Autoritäre Regime in Ostmittel- und Südosteuropa 1919–1944. Paderborn 2001 s.143 Эта книга под редакцией Эрвина Оберлендера исключительно актуальна. Она была переиздана в 2017 году; к сожалению, я пока не знаю, обновили ее авторы или нет.
[18] A Pajur. Die “Legitimierung” der Diktatur des Praesidenten Pats und die Oeffentliche Meinung in Estland // E.Oberländer (Hg.), op cit ss 205-206.
[19] I.Butulis. Ideologie and Praxis Ulmanis-regimes 1934-1940 // E.Oberländer (Hg.), op cit ss. 253-254. И.Бутулис приводит список книг и журналов фашистской ориентации , заказанных из Италии и Германии, латвийским министерством общественных учреждений в 30-е годы.
[20] Я сделал это в 1999 году, опираясь на эссей знатока французского фашизма Роберта Соуси (Robert Soucy). Смотри мой блог aldonkustbunker.blogspot.com
No comments:
Post a Comment