Слухи ходят по Европе. Слухи будто Евросоюз умирает. Они преувеличены

       Евросоюз продолжает расширяться и консолидироваться на основе неожиданно воспрявшего ВПК (сами знаете, почему). Зашел разговор об ассоциации Канады с ЕС, Британия как будто начинает долгий путь назад в ЕС. Возникла идея промежуточного статуса - ассоциированного члена. И бог знает, кто на этот статус в будущем будет охотно претендовать. На самом деле эта идея частичного участия в ЕС возникла уже 25 лет назад, о чем я писал в статьях "Европа non stop" и "Европа плюс" (см. также другие статьи, опубликованные в журнале "Новое время", на сайте kustarev-gto.com).

       Вот пара цитат из них. 

       "Пугающе неопределенным выглядит  будущее, в котором Россия не будет частью единой Европы. Где и чем она тогда будет?" "Видим ли мы в расширении Европы (консолидации Старого Света) контуры будущего глобального конфликта между Старым и Новым Светом или США и Евросоюз по-прежнему будут партнерами в совместном процессе вестернизации мира?"

       Целиком статьи читай ниже. Читатель, разуй глаза!

ЕВРОПА NON STOP (13 июня 2004)

Евросоюз неминуемо будет расползаться на восток и на юг. Возникающее при этом геополитическое образование будет уже не Европой, а тем, как оно всегда называлось

       1 мая формально состоялось очередное расширение Европейского союза. К нему присоединились 10 стран: Чехия, Словакия, Венгрия, Польша, Словения, Мальта, Кипр (греческая часть), Латвия, Литва, Эстония. Теперь в Европейском союзе 25 стран. Он неуклонно расширяется. 

       Напомним этапы этого большого пути. Идею единой Европы выдвинул, как ни странно, Уинстон Черчилль, выступая в Цюрихе в 1946 году. Но в первоначальный союз сама Британия не вошла. Договор в Риме подписали в 1957 году (готовимся к славному 50-летию!) Франция, Германия (Западная), Италия и страны Бенилюкс. К первоначальной «шестерке» присоединились в 1973 году Дания, Ирландия и Британия. В 1981 году –  Греция. В 1986 году – Испания и Португалия. В 1995-м – Австрия, Финляндия и Швеция.

Экспорт демократии

       Интегрированная Европа расползается по миру, как большое масляное пятно. Это тихий процесс. Он не сопровождается ни народными волнениями, ни грандиозными шоу. Даже в странах, только что присоединившихся к Евросоюзу, никакого особенного возбуждения по этому поводу не было. Участие европейских граждан в политических делах их общей родины не поражает активностью. На выборы в Европарламент 10 июня собирались прийти (по 

разным опросам) от 30 до 45% избирателей. А ведь у нас на глазах совершается важный исторический процесс, меняющий мировую политическую географию весьма радикальным образом. 

       Апатию общественности можно толковать по-разному. С одной стороны, можно думать, что народ ошибается, попросту не замечая и тем более не понимая, что происходит. Противники этого процесса уверяют, что европейская интеграция – это заговор европейской бюрократической элиты. В этом есть большая доля правды: европейские народы не рвались объединяться. Но оппозиция радикальных евроскептиков сама не менее элитарна. В Европе, особенно в Англии, есть целый ряд антиевропейских клубов, но они находятся в еще более густой тени, чем пресловутые еврократы, плетущие свой заговор. Хотя не потому, что прячутся. А потому, что их никто особенно не замечает. 

       С другой стороны, безразличие народа можно понимать как добрый признак. Хотя народ скорее относится к идее единой Европы скептически, но это мирный и оппортунистический скептицизм. Можно думать, что Европа созрела для перехода в новое состояние и ничьи важные интересы при этом не будут нарушены. Эх, всегда бы так.

       Происходящее теперь можно толковать как завершающую фазу многовековой исторической драмы, состоявшей из множества проб и ошибок. Эта фаза еще отнюдь не завершена и сама не будет прямолинейной и легкой, но все-таки это успех, если вообще в истории бывают успехи.

       Чтобы по-настоящему почувствовать, что происходит, нужно выйти за пределы спора между евроскептиками и евроэнтузиастами. Этот спор сводится к одному узкому вопросу: должен быть Евросоюз единым государством (сверхгосударством) или нет, должен ли он оставаться договором суверенных государств или должен превратиться в федерацию?

       Если мы не будем смотреть на будущее через узкую щелку этой дилеммы, то контуры будущего ландшафта будут выглядеть иначе. Забудем на минуту, возникает единое европейское государство или нет. Спросим, есть ли у происходящего какой-то еще смысл?

       Есть. Во-первых, впервые в истории происходит объединение суверенных государств не в результате династических комбинаций и не в результате войн или шантажа, а на основе добровольно принятых решений в результате всенародного голосования. Отдаленно похожий процесс можно было наблюдать в Северной Америке в XIX веке, но вступавшие в США на правах штатов новые территории близко не лежали к европейским странам с их 

историческим прошлым и этнической самобытностью. Реинтеграция Российской империи в виде СССР не была вполне насильственной, но и не может считаться корректной тоже. Так или иначе, в конце концов тут все кончилось в слезах.

       Вторая впечатляющая особенность расширения Евросоюза – это то, что оно представляет собой процесс культурно-политической экспансии. В Европе сложился специфический тип социальности и организации, управляющей делами этой социальности (коллективности), и мы теперь наблюдаем его экспансию. Это всемирно-исторический процесс  с перспективой 

глобализации как европеизации. Это экспансия европейского образа жизни. Эту экспансию можно назвать «экспорт демократии», или «экспорт либеральной демократии».

       Сравнительное спокойствие и легкость этого процесса поражают воображение. Но ясно, что рано или поздно нынешняя историческая инерция кончится и возникнут коллизии, которые поставят перед народами и их политическими элитами новые проблемы.

       Во-первых, встанет и уже встал вопрос о пределах расширения Европы. Во-вторых, встанет и уже встал вопрос о степени интегрированности Евросоюза. Иными словами, будет ли это единое сверхгосударство или это останется объединение независимых государств? В-третьих, встанет вопрос о потенциальных конкурентах Европы в ходе глобализации.

Евросоюз и Россия

       Будет ли этому расширению предел? Присоединение Балкан к Евросоюзу произойдет, вероятно, довольно скоро. Уже намечен сценарий этого этапа, поданы соответствующие заявления и выданы некоторые политические авансы. 

       Параллельно будет решаться вопрос о Турции. Турция безумно хочет в Евросоюз. И больше всего этого хочет исламско-клерикальная партия. Настроения в Европе быстро меняются в пользу Турции, хотя во французском политическом истеблишменте и среди немецких христиан-демократов сохраняется сильная оппозиция. В целом, однако, растет ощущение, что цивильные и секуляризованные общества исламской зоны надо привлекать к себе, а не отталкивать их, если мы хотим погасить пламя джихада. Сюжет «Евросоюз–Турция» – это нагромождение проблем. Некоторые из них кажутся неразрешимыми. Но на самом деле в мире должно что-то серьезно и непредвиденно измениться, чтобы неуклонно идущее сближение Турции с Евросоюзом оказалось вдруг блокировано. Исторически – вопрос решен.

       Но за Турцией обнаруживается еще одна фаза экспансии Европы. Все бывшие республики СССР – одна за другой во главе с самой матушкой Русью. Так же, как и в случае с Турцией, препятствия к их интеграции в Европу многочисленны, грандиозны и очевидны, но и тут трудно отделаться от некоторого фатализма. Потому что пугающе неопределенным выглядит  будущее, в котором Россия не будет частью единой Европы. Где и чем она тогда будет?

       Нельзя, конечно, полностью игнорировать историческую возможность Евразийского проекта, но если он сведется к восстановлению некоей славяно-тюркской общности в границах бывшего СССР, то можно считать это химерой. Это никому не нужно. И меньше всего самой России.

       Коль скоро мы вспомнили Россию, а своя рубашка ближе к телу, взглянем, что происходит сейчас в сфере евро-российских отношений. Масштабы торговли  (материальная база интеграции) могут быть намного больше. После приема в Евросоюз стран бывшего советского блока торговля вырастет, но одного этого фактора мало. Экспорт России в ЕС в два раза больше, чем импорт оттуда, а структура торговли плохая. Россия вывозит топливо, металл, лес и ввозит ширпотреб. Экономическому росту и в особенности модернизации  России это мало что дает. До сих пор остаются 13 антидемпинговых мер. Евросоюз не выглядит пока большим доброхотом. Программа ТАСИС (техническая и научная помощь, модернизация гражданского общества) работает плохо. Все решения принимаются в Брюсселе и осуществляются без участия российских организаций и фирм. Программа мельчится. Это все плохие новости.

       Но есть и хорошие. Взаимная торговля постепенно очищается от «шумов». Отмены ограничений на торговлю идут с 1991 года. Россия исключена теперь из списка стран с нерыночной экономикой, что, надо надеяться, уже в скором времени прекратит ограничения на импорт из России под предлогом демпинга. Договорились, что Россия поднимет к 2010 году цены на газ на внутреннем рынке в два раза, хотя они останутся вдвое ниже, чем нынешние экспортные. Россия открывается больше в смысле пошлин и рынка услуг. За это ЕС согласился сохранить экспортную монополию  «Газпрома» и будет теперь поддерживать вступление России в ВТО. Это подается как большой прорыв в евро-российских отношениях. Экономическую цену этого «прорыва» сейчас еще трудно оценить. Тут много неопределенностей, и, между прочим, даже не все уверены, что России так уж надо вступать в ВТО. Но в любом случае это большой 

дипломатический успех и так или иначе – веха на пути в Европу.

       Ну, и граждан волнует, конечно, вопрос о безвизовых поездках в Европу. Тут тоже как будто наметилось движение. Идут переговоры об упрощении виз для некоторых категорий. Россия может ползти в Европу медленно, но ее жители смогут ездить туда-сюда, совсем как из Тьмутаракани в Мухосранск, и обратно в не таком уж далеком будущем. Кстати, примечай, что опять не нужны будут визы в Прибалтику. Кто мог подумать, что прибалтов можно будет приструнить только после того, как их отпустят на свободу в Европу? Прыжки и гримасы 

истории.

       Так что восточная граница ЕС в принципе остается подвижной и будет становиться все более прозрачной.  Хотя тут интеграция в Европу растянется уже не на дипломатические, а на исторические сроки. Сенсации тут вряд ли произойдут, но в конце времен, так сказать, чему быть, тому не миновать. Конечно, если и когда Россия станет частью Евросоюза, то сам Евросоюз изменится до неузнаваемости и, может быть, сама эта формула потеряет значение, но это уже другая тема.

Южный берег моря 

       Нас, естественно, волнует обстановка на восточной периферии Евросоюза, но ведь у него есть еще и южная периферия, то есть южное и юго-восточное Средиземноморье – исторические Магриб и Левант, а также – нелишне вспомнить – западная окраина бывшей Османской империи, нечто вроде «Османской Прибалтики», если хотите.

       Южное Средиземноморье имеет значительное христианское население, там есть восхитительно космополитические города (вроде Танжера или Бейрута), там влиятелен французский язык. Велика магрибская диаспора в ЕС, особенно, конечно, во Франции. По обе стороны моря набирает силу «евроислам». Там наиболее секуляризованное общество и уж, во всяком случае, государство в пределах арабского мира. Жестокая война до победного конца авторитарного, но проевропейского режима с исламистами в Алжире, плавная постреволюционная трансформация режима Каддафи в Ливии и первые признаки того же самого в Сирии недвусмысленно указывают на то, куда движется история. 

       Из этой тенденции, к сожалению, несколько выпадают те, кому интеграция в Европу, казалось бы, нужнее всего, и кто этого, безусловно втихаря, больше всего хочет. Это Израиль–Палестина. Их незатухающий конфликт Европе нужен, как дырка в голове. Конечно, найдутся такие, кто будет утверждать, что под общеевропейской крышей этот конфликт было бы легче ликвидировать, но есть большой риск, что так не получится.

       Нетрудно было заметить, что чем дальше в лес, тем больше наши экстраполяции напоминают футурологические фантазии. На самом деле они вполне реалистичны, но также совершенно ясно, что если Евросоюз будет продолжать расползаться в этих направлениях, то это будет уже не процесс европейской интеграции и даже не процесс расширения Евросоюза, а что-то совершенно другое. И возникающее при этом геополитическое образование будет уже не Европой, а чем-то иным. Назовем это так, как оно всегда и называлось – Старым Светом.

Выживет ли атлантизм? 

       Но если расширение Европы есть версия глобализации, то какие другие центры могут с ней конкурировать? Таких центров три – Индостан, Дальний Восток (чтобы не сказать – Китай) и Новый Свет. Индостан и Китай (с Японией) никому не проглотить, но их претензии на центры глобализации тоже еще не выдвинуты и пока никак не видны (если не считать гастрономического империализма китайской кухни). Наоборот, пока не прекращается начавшийся в XIX веке процесс их вестернизации.

       Новый Свет – совсем другое дело. Экономический потенциал расширенного Евросоюза теперь почти равен экономическому потенциалу США – 10 трлн дол. в год ВВП, а население Евросоюза больше. Открытым остается вопрос об атлантизме. Выживет он или нет? Видим ли мы в расширении Европы (консолидации Старого Света) контуры будущего глобального конфликта между Старым и Новым Светом или США и Евросоюз по-прежнему будут партнерами в совместном процессе вестернизации мира?

       До сих пор атлантическое партнерство выглядит более вероятным, чем противостояние двух версий вестернизации, но и противостояние исключить нельзя. Особенно, если не считать настоящим только такое противостояние, которое непременно доходит до войны в прямом и буквальном смысле, то есть в виде поножовщины-перестрелки. И если не понимать войну так старомодно и буквально, то она, может быть, уже идет.

       Америка и Европа дают миру похожие, но не идентичные образцы. Статья 3 обсуждаемой ныне евроконституции гласит, что расширяющаяся Европа представляет собой «пространство свободы, безопасности и права». Америка обещает то же самое. Но совершенно ясно, что традиции толкования этих замечательных ценностей по обе стороны Атлантики несколько разные. Даже такой ценности, как «свобода». Но еще больше – двух других понятий. В Европе под «безопасностью» и «правами» понимают скорее социальные гарантии, тогда как в Америке это скорее имеет смысл «закон и порядок». Грубо говоря,  Америка будет поближе к «капитализму», а Европа к «социализму». 

       Сейчас противоречия между Старым и Новым Светом на этой основе не выглядят острыми. Две западные системы ценностей могут мирно сосуществовать (как в эпоху двух сверхдержав, даже лучше), могут в дальнейшем как дивергировать, так и конвергировать. А различиям будет придаваться большее или меньшее значение в зависимости от того, насколько острой окажется между ними конкуренция в более «материальной сфере», то есть в сфере энергоресурсов, технологических ресурсов, финансового влияния... Образно говоря, пока воды в источнике много, приходи сюда напиться и ворона, и лисица. А когда вода в источнике убывает, то худших врагов, чем ворона и лисица, не бывает. Разве что лисица и лисица. А за каплю воды, если вода в дефиците, и ворон ворону глаз выклюет. Что давно и хорошо известно.

На разных скоростях

       И, наконец, каковы перспективы связности и единства расширяющегося Евросоюза? Совершенно ясно, что чем больше и шире геополитический конгломерат, тем труднее удержать его вместе. О едином государстве от Лиссабона до Владивостока, от Туниса или Антальи до Мурманска никто, конечно, не помышляет. Логично предположить, что если Евросоюз раздуется в таких широких пределах, то требования к его интегральности сильно понизятся. Скорее же всего, к тому времени непредвиденным образом изменится само содержание понятия «суверенитет». Так что прилагать нынешние критерии суверенитета к столь отдаленному будущему просто бессмысленно.

       Или разросшийся Евросоюз по неизбежности расслоится на несколько концентрических кругов по разной степени интегрированности. Ядро Евросоюза будет, если говорить без обиняков, в сущности единым государством (пусть с сильными элементами федерации), со включением ближней периферии Евросоюз будет больше похож на конфедерацию, а со включением дальней периферии – на свободную ассоциацию или как там еще.

       Идею «плотного ядра Евросоюза» впервые выдвинули в 1994 году два немецких христианских демократа –  Вольфганг Шойбле и Карл Ламерс. Франция поначалу отнеслась к этой идее прохладно, но теперь подхватила ее. Франко-немецкие шашни по поводу все большей государственной интеграции становятся все заметнее. Идея находит себе сторонников в странах Бенилюкса, и в эту же сторону смотрят, как оказалось, испанские социалисты. 

       Появилась и модификация этой идеи. Высказываются сомнения в том, что в ходе расширения Евросоюза имеет смысл учредить наряду со статусом «полного участия» другие промежуточные статусы. Возникает образ интеграции «двух скоростей». 

       Реалистично предположить, что примерно так в конце концов и будет выглядеть широкий Евросоюз. Но что бы ни случилось со всем Евросоюзом в широких границах, что будет происходить с самим ядром, каков бы ни был его состав? И тут встает вопрос о нынешней конституции. Ведь она есть не только проект общего основного закона, но и проект ядра Евросоюза. Сейчас ядро планируется в составе 25 государств, поскольку им теперь предстоит ратифицировать конституцию. В какой же мере эта конституция ликвидирует их суверенитет? Об этом теперь идут бесконечные споры.

       В недавнем докладе Центра европейских реформ  (Centre for European Reform) говорится, что расширение (последнее) ЕС автоматически усиливает тенденцию к дальнейшей интеграции независимо от идеологических установок в разных странах. Прежде всего необходимость укрепления новых границ потребует гораздо большего сотрудничества по обеспечению безопасности, закона и порядка, уголовного кодекса, то есть всего того, что ныне входит в 

компетенцию МВД – самой классической функции современного государства.

Форма и содержание

       Новая конституция как будто все это и предусматривает. Евроскептики тут правы: есть серьезная угроза, что суверенитет стран, входящих в Евросоюз, в этой сфере будет сильно урезан, хотят они этого или не хотят. Тут действует правило: «Назвался груздем – полезай в кузов».

       В других сферах законодательства, в сфере международной политики, в сфере экономической и социальной политики картина гораздо менее ясная. Много разговоров идет о приоритете евросоюзных законов над национальными и о супрематии Европейского суда в Люксембурге. Но тут юридическая казуистика и традиция очень противоречивы и запутанны. Многие национальные конституционные суды приняли решение считать свое законодательство приоритетным, и реальная практика будет зависеть, скорее всего, не от буквы конституции, а от самой себя.

       Двусмысленна и ситуация с внешней политикой Евросоюза. Такое впечатление, что согласно конституции решения по вопросам международной политики будут приниматься единогласно. Хотя Совет Евросоюза, состоящий из глав национальных правительств, может принимать решения большинством по докладу евросоюзного министра иностранных дел, но только в тех случаях, когда он единогласно просил этого министра представить ему такой доклад. Иными словами, решения, в сущности, будут приниматься только тогда, когда достигнуто предварительное соглашение.

       Этот пример хорошо показывает, что ни конституция, ни формальные функции евросоюзных институтов не определяют решающим образом реальную внешнюю политику Евросоюза. Остается очень большая свобода наполнения формы содержанием. Скорее всего, на практике Евросоюз будет избегать решений по вопросам, где интересы и предпочтения влиятельных 

стран будут сильно расходиться, уповая на то, что по ходу истории конвергенция интересов возьмет свое. 

       Это сужает сферу принятия решений, но она никак не остается пустой даже сейчас. Так, сейчас все члены Евросоюза согласны насчет международного уголовного суда, насчет протокола Киото, насчет российской политики Евросоюза. Наметились было серьезные разногласия по войне с Ираком, но и тут намечается конвергенция. Таким образом, трудно ожидать, что Евросоюзу грозят какие-то опасные напряжения и разрывы в этой сфере.

Экономика раздора

       Как ни странно, наибольшие напряжения возникают как раз в сфере экономики, служившей до сих пор главным мотором интеграции. Унификация экономической практики сплошь и рядом оказывается в противоречии с объективно разумными условиями конкуренции. А с некоторых пор нас преследует ужас застоя и неэффективности бесконкурентной экономики. 

Вопрос стоит так: что и в какой степени нужно субсидировать и регулировать. Конфликты по этим вопросам, строго говоря, должны бы носить «классовый» характер, а не «межгосударственный», но пока сохраняются укладно-классовые различия между государствами, эти конфликты имеют и межгосударственное измерение.

       Так, например, в субсидиях сельскому хозяйству больше всех нуждаются Франция, Испания, а теперь и Польша. В субсидиях из фонда регионального развития – страны Южной Европы и все новички. Между тем структурные фонды, откуда идут перечисления менее развитым районам и сельскому хозяйству, под вопросом и могут быть сокращены. Не говоря уже о том, 

что их еще надо с толком использовать.

       Показателен контраст Ирландии и Греции. Ирландия исключительно успешна, ее называют «Кельтский тигр», а Греция мало преуспела. Потому что Ирландия позаботилась о благоприятной для бизнеса политике, а Греция нет. Кажется, новые страны усвоили этот урок. Они устанавливают низкие налоги. Налоги на корпорации в новых странах примерно в два раза ниже, чем в старых. А в Эстонии вообще нет налога на корпоративный доход.

       Между тем сейчас Евросоюз делает ставку на гармонизацию налогового режима. Тон задают сильно социализованные (или, если угодно, социалистические) Франция и Германия, но среди новых стран тоже есть страны с традиционной склонностью к бюджетным расходам – Польша, Чехия, Кипр, Мальта. Но идею «налоговой конкуренции» поддерживает Британия, и у нее есть сильное лобби почти повсюду. И тут возникает напряжение.

       Так же обстоит дело с так называемой «социальной хартией», регулирующей условия труда и социального обеспечения, то есть большой кусок издержек производства. А также и с параметрами бюджетной политики, влияющей на среднесрочную конъюнктуру. Недавняя попытка ввести единообразную бюджетную дисциплину в странах Евросоюза на практике 

пока срывается.

       Могут ли эти напряжения привести к распаду Евросоюза? Прогнозировать можно что угодно, но ситуация теперь должна проясниться сама собой в ходе ратификации конституции. Необходимость ее ратифицировать ставит некоторые страны перед трудным выбором.

История с конституцией

       С оппортунистической точки зрения, было бы лучше, если бы проекта конституции не было. Но избежать этого было невозможно. Европа-25 не может управляться, как управлялась Европа-6. Раз уж нельзя было этого избежать, то было бы, наверное, лучше отложить проект конституции в долгий ящик. В декабре 2003 года так как будто и намечалось. Не удалось предварительно согласовать несколько важных положений конституции, и она была отправлена на доработку. Сейчас разногласий стало меньше. И если конституция все-таки не будет поставлена на ратификацию в июне, все равно до бесконечности это продолжаться не может. Трудно себе представить, что от идеи евроконституции теперь можно отказаться вообще. А так есть некоторый график. Конституция должна пройти процедуру ратификации до 2006 года и вступить в действие в 2009 году. На этом отрезке будет решаться многое.

       Ратифицировать конституцию можно в парламентах и на референдумах. Дания, Ирландия, Испания, Финляндия, Люксембург, Нидерланды и Португалия сразу объявили, что будут проводить референдум. Германия от референдума категорически отказывается. Франция сперва хотела проводить референдум, но потом раздумала. В Британии тори все время требовали референдума, но Тони Блэр этого не хотел. Считается, что он скрытый еврофил, а общественное мнение в Британии очень настороженно относится к дальнейшей интеграции. Самый недавний опрос показал, что 68% (по другому опросу 55%) против конституции, а за конституцию только 20–25%.

       И тут в конце апреля как бомба взорвалась. Блэр вдруг заявил, что проведет референдум. Во второй половине 2005 года. Почему Блэр сделал такой неожиданный ход? Недоброжелатели говорят, что Блэр капитулировал перед евроскептиками и испугался истерически антиевропейской прессы Мёрдока, поддержавшей его, кстати, на прошлых выборах. Нельзя забывать и о том, что лейбористская партия сама расколота по вопросу Европы и министр 

финансов Гордон Браун скорее евроскептик. Энтузиасты думают, что Блэр надеется изменить общественное мнение в пользу конституции.

       Решение Блэра как будто бы обострило игру и повысило ставки. Что решат Германия и Франция, известно заранее. Они хотят интеграции, даже если она выродится только в создание Рейнской федерации. Результаты голосования в других странах тоже либо будут положительными, либо не будут иметь существенного значения. Если Британия проголосует против конституции, то это совсем другое дело.

       Или это только кажется? В самом деле, что случится, если британский референдум скажет «нет» евроконституции? Останется Британия за бортом Европы? Нет. Отвергнув конституцию, она только уйдет на позиции, с которых она сможет снова обсуждать условия и меру своей интегрированности в Евросоюз, то есть в сущности перейти на полосу с меньшей скоростью интеграции.  Может быть, Блэр почувствовал, что ставки на самом деле не так 

велики. Может быть, он почувствовал, что в Европе все внутренне готовы к «интеграции разных скоростей» и пришло время начать регулировать скорость?

       Если так, то это означает, что процедура ратификации конституции на самом деле будет исторически переломным событием в истории Европы. Нет, она не расколет Европу. Но создаст новую и более гибкую формулу ее интеграции. Интеграции, сопровождаемой неуклонной экспансией. Цена этой экспансии – поэтапное включение новых участников и эшелонирование большой европейской структуры. Превращение Евросоюза в более рыхлую, но более гибкую, экономически могущественную и жизнеспособную зону евроглобализации. И в ней проблема перераспределения суверенитета, так отягощающая сейчас процедуру принятия евроконституции, либо приобретет совершенно иное содержание, либо утратит смысл вообще.

ЕВРОПА ПЛЮС (17 ноября 2002) 

Призрак бродит по Европе. Призрак Большой Европы 

       Встречи в верхах между Россией и Европейским союзом проводятся дважды в год. Они носят, скорее, рабочий характер, и никаких сенсаций на них не случается. Они то ли подводят промежуточные итоги российско-европейским отношениям, то ли намечают следующие шаги в развитии этих отношений. 

       Десятилетний Договор о партнерстве и сотрудничестве между Россией и ЕС был разработан в 1994 году и действует с 1997 года. Он предусматривает развитие торговых, технических, научных  и прочих связей, что было и раньше. Это тривиально, и здесь интерес могут вызвать только какие-то особые прорывы, обещающие быстрый рост масштабов обмена и изменения 

его структуры. Можно думать, что такое как раз произойдет после признания (только что окончательно проштампованного) за Россией «статуса страны с рыночной экономикой». Это решение как будто облегчит экспорт некоторых российских товаров в Евросоюз. Но на саммите в Брюсселе от Путина ждут и более эффективного открытия российских рынков, чего, кстати, требуют от России и на переговорах о вступлении в ВТО.

       Еще один прорыв может произойти после того, как 10 восточноевропейских стран будут приняты в Евросоюз. Они, конечно, рвутся туда с тем, чтобы совсем переориентировать свои связи на Запад, но их традиционный и географически осмысленный обмен с Россией все равно не удастся ликвидировать. Их переход через границу усилит связи между ЕС и Россией, придавая дополнительную «материальность» родившемуся недавно в переговорах Проди и Путина понятию «Общеевропейское экономическое пространство».

       Еще более осмысленным это понятие делает то, что обе стороны по меньшей мере декларируют постепенную либерализацию торговли. Также нетривиальный оттенок имеет и действующая с 2000 года программа Энергетического партнерства, получившая развитие в договоре по энергетике Energy Charter Treaty. Ее цель – улучшить условия для инвестиций в российский энергетический сектор. 

Двум Европам не быть

       С понижения торговых тарифов и интеграции энергетики начиналась 50 лет назад европейская интеграция, породившая в конце концов Европейский союз. Вовсе не обязательно думать, что Россия и уже сильно интегрированная Европа в конце концов пройдут весь тот же путь. Но полезно помнить, что отцы Европейского союза (в детстве - Общего рынка) задумали эту комбинацию, чтобы предотвратить опасность новой войны в Европе. Это пока, пожалуй, важнее, чем формы дальнейшего сближения России и Европы. В связи с этим не совсем пустой кажется фраза из официального документа ЕС: «Россия и ЕС – естественные (natural) энергетические партнеры».

       Но политическая традиция столь же разъединяет Европу и Россию, сколь и объединяет. Можно сказать (перефразируя Гладстона), что вопрос принадлежит ли Россия Европе» свел с ума гораздо больше умников, чем несчастная любовь. Аргументов в ту и в другую сторону можно привести бесконечное множество. Но важно, конечно, не решить этот заколдованный вопрос, а обнаружить деструктивные различия и их устранить. Такое намерение в Соглашении о партнерстве зафиксировано, и это, пожалуй, наименее тривиальная и исторически многозначительная его сторона. Соглашение предусматривает гармонизацию законодательства, причем такое впечатление, что речь идет исключительно о реформировании российской законодательной и административной систем, фискальной и банковской систем, отношений с корпорациями и т. д. Это можно считать приближением российских институтов, норм и ценностей к европейским. 

       Чтобы понять, насколько важна эта фразеология, нужно вспомнить, с какой настойчивостью 70 лет коммунисты буквально вымучивали из себя альтернативы «западным порядкам», лишь бы выглядеть, да, пожалуй, и на самом деле быть, Вторым миром. Насколько Россия во всем этом преуспеет – другой вопрос.

       Возможность присоединения России к Евросоюзу, в отличие от возможности присоединения к НАТО, вообще пока не возникает как тема. Это реалистично. И даже не потому, что Россия по своей природе никогда не сможет или якобы не сможет интегрироваться в единую Европу. И не потому, что она еще к этому не готова. Совершенно ясно, что Европейский союз не может ассимилировать Россию, как Латвию. А если к этому дело исподтишка все-таки ведется или неведомо для участников эпопеи само собой идет, на это понадобятся десятилетия, как ушли десятилетия на ассимиляцию (далеко не завершившуюся, кстати) Англии, например. 

       Мы совершенно не знаем, что из себя будут представлять через 30–40 лет ни Германия, ни Великобритания, ни Италия, ни тем более Россия, и уж совсем не знаем, что будет из себя представлять единая Европа. Великобритания присоединялась к одному Европейскому сообществу. Когда к нему присоединялись Испания – Португалия, это было уже другое Сообщество. Когда пришло время Швеции – Финляндии, Сообщество было опять другим. Венгрия – Эстония в свою очередь интегрируются в другую реальность. К тому же 

каждая новая волна абитуры сама по себе меняет форму и содержание единой Европы. 

       Однако все же что-то происходит в пространстве от Бреста (французского) до Владивостока (русского, не японского). Расширение Европейского союза на восток производит сильное впечатление. Эпоха двух Европ кончилась. Без западных славян и Прибалтики понятие «Восточная Европа» теряет три четверти своего содержания. В одиночку Россия не может быть второй Европой. Она должна либо как-то интегрироваться с первой и единственной Европой, либо она рискует пасть жертвой экзальтированного евразийства.

С расширением покончено

       Между прочим, все 10 государств, стоящих на пороге Европейского союза, самые молодые в Европе. Они возникли после Первой мировой войны, через 20 лет снова исчезли, возродились после Второй мировой в качестве клиентов Москвы с разной мерой ограниченности суверенитета и, наконец, полностью стали суверенными 13 лет назад, чтобы почти сразу же изъявить готовность к отказу от полной суверенности ради участия в Европейском союзе. 

       Заметим еще, что под шумок здесь происходит несколько необъявленных воссоединений. Воссоединяются в рамках единой Европы немецкие земли в Польше, Чехии и Литве с Германией (ядро Австро-Венгрии). 

       Включение 10 промежуточных европейских государств на первый взгляд выглядит только как их изъятие из сферы влияния России, и в самих этих государствах так, вероятно, и думают. Но если смотреть немного дальше вперед, то это фаза расширения Малой Европы до пределов Большой Европы, включая Россию, скорее всего (в предвидимом будущем), по формуле «Евросоюз плюс». 

       Символическим намеком на движение в эту сторону становится то, что российский эксклав вокруг Калининграда (Кёнигсберга) вот-вот окажется окружен со всех сторон Европейским союзом. Проблема проезда российских граждан по территории Евросоюза из России в Россию не так болезненна, как почему-то это изображают в России. Некий визовый документ, который Евросоюз предлагает калининградцам, будет не столько обременителен, сколько инструментален. С ним они смогут ездить свободно по всей Европе, когда Польша и Литва перейдут на режим открытых границ. И, скорее всего, это окажется первым шагом к отмене виз между всей Россией и Европой.  

       При виде всего этого возникают три вопроса. Во-первых, где остановится процесс расширения Европы и углубления ее интеграции? Во-вторых, как экспансия Европы будет сочетаться с экспансией Америки? В-третьих, что станет с государствами, вошедшими в Европейский союз?

       Поспешное включение 10 новых стран в Евросоюз может означать, что этим подводится итог расширения Евросоюза и больше в него не будет принят никто. Только что бывший французский президент Жискар д'Эстэн, руководящий разработкой конституции Евросоюза, в интервью газете «Монд» открыто заявил, что Турцию нельзя принимать в Евросоюз в принципе. Это не европейская страна, и в проект Европейской федерации она не вписывается.  

       Иными словами, начинается процесс углубления европейского единства; расширение закончено – забудьте. Это не официальная доктрина Евросоюза, но вопрос о дальнейшем расширении Европы за пределы ее культурного ядра горячо обсуждается, и окончательное решение, скорее всего, никогда не будет воплощено в официальную доктрину. Возобладает оппортунизм. Никто не знает, что будет лет через 10. Те, кто подписывал Римский договор, не могли даже подумать о том, что к нему присоединится Финляндия, тем более Балтия, и что когда-нибудь придется думать о Турции или Украине...

       Никто не думал и о том, что европеизация мира может когда-нибудь стать альтернативой американизации. Не хотелось бы преувеличивать раскол внутри Атлантического союза, но о дивергенции европейской и американской версий западной цивилизации теперь говорят все больше и больше. Так, большой авторитет (и бывший министр) соцпартии Франции по европейским делам Элизабет Гигу, говоря об экспансии Европы, употребляет выражение 

«новая мировая цивилизация». Хотя даже в самом истеблишменте (европейском и американском), не говоря уже о периферии, есть носители крайнего антиамериканизма и антиевропеизма, перспективы этой дивергенции пока выглядят очень туманно. 

       Внутри Запада тенденцию к расколу трудно сейчас воспринимать как реальную возможность не слишком далекого будущего, но за пределами Запада эта возможность должна вызывать гораздо большее любопытство. В особенности этот вопрос, кажется, должен волновать Россию. Ей больше, чем кому бы то ни было, придется выбирать между Европой и Америкой во всех смыслах. И хотя Россия по многим признакам тяготеет к Европе, ее исторический выбор не ясен. В постсоциалистической России есть сильные элементы доморощенного и собезьяненного американизма, и они могут укрепиться. Несовершенство России как Европы, по мнению некоторых романтиков, делает ее страной полуазиатской. А как насчет полуамериканской? Несколько парадоксально, но вовсе не абсурдно. В начале ХХ века Россию часто сопоставляли с Америкой многие авторитетные мыслители, включая и Макса Вебера...

Обреченные на федерализацию

       Россию очень даже должны волновать перспективы всемирной экспансии Америки и Европы и конкуренция между двумя версиями западной цивилизации. Но еще больше Россию должна интересовать эволюция суверенных субъектов европейской интеграции. В объединяющейся Европе суверенитет уходит от старых (по условиям Вестфальского мира и Потсдама – Ялты) национал-государств к наднациональным институтам, к продуктам их дезинтеграции и от больших стран к малым. 

       Прием новых стран, скорее всего, повысит вероятность того, что Европейский союз примет конституцию, предполагающую гораздо более сильную централизацию, чем сейчас и чем хотели бы главные страны. Мнение кандидатов выразил (в интервью «Уолл-Стрит Джорнэл») бывший премьер-министр Словении, а ныне представитель стран-кандидатов в комиссии по 

разработке конституции Алоис Петерле: роль Европейской комиссии должна быть усилена.

       Между тем, как напоминает Жан-Луи Бурланж (громкий противник Ниццкого договора), на новых участников Евросоюза будет приходиться всего 5% ВВП союза, но 17% населения,  40% комиссаров и 40% судей в Люксембурге. А вообще, семь стран с 2,5% населения будут лучше представлены в институтах Евросоюза, чем шесть стран с 75% населения. 

       Противники поспешного расширения союза требуют сперва приспособить его институты к новому составу. Но об этом так никто всерьез и не позаботился. Это может оказаться простой непредусмотрительностью. Это может означать, что на самом деле проблемы тут уже нет: национал-государства уже перестали играть важную роль в решении общеевропейских вопросов и все теперь определяют сама Еврокомиссия и крупные финансовые корпорации. В этом случае неизбежна дальнейшая эрозия суверенитета существующих государств и автономизация отдельных районов крупных государств, то есть, в сущности, их дезинтеграция. Эти продукты дезинтеграции со временем будут требовать такого же представительства в европейских институтах, как нынешние малые государства, и баланс таким образом восстановится. Определенно на это рассчитывают шотландские националисты.

       Так или иначе, любая страна, вступившая в Европейский союз, развязывает внутри себя центробежные силы. Нынешние правительства это, кажется, даже поощряют. Ну, Германия и так федерация. Но региональное самоуправление стимулируют и в Великобритании, причем не только на этнической (весьма, надо сказать, надуманной) основе. И – это уже полный фурор – в классически монолитной и унитарной Франции, где начинает осуществляться большой проект децентрализации. Большие страны, если они не империи, кажется, обречены на глубокую федерализацию, что можно, конечно, трактовать как дезинтеграцию, но и как реинтеграцию. Все зависит от критериев. А критерии – дело выбора. Имеющий глаза да узрит.  

Третий рейх - рассадник неолиберализма

       25 лет назад "Новое время" предложило мне написать для рубрики "Человек и его столетие" профиль Гитлера. Я сел за работу, много прочел и обнаружил некоторые неожиданные вещи. 

       В частности, мне попалась книга, где Гитлер изображался как большой энтузиаст прогресса и либерализма. Последнее меня удивило, но, читая, я понял, что имелся ввиду чисто экономический либерализм, то есть свобода рук крупного капитала. В двух словах это выглядело так: государство не вмешивается в дела картелей, не уделяет большого внимания социальному сектору, а обеспечивает главным образом полицейскую репрессивную функцию. На самом деле отношения между партийной кликой и крупным капиталом оказались более сложными и не такие безмятежными, что было, конечно, неизбежно в любом случае. 

       Но суть дела сводилась к тому, что гитлеровская концепция государства, в сущности, может считаться первым прецедентом так называемого неолиберального государства, которое появилось на свет к концу ХХ века под влиянием экономической концепции, получившей имя монетаризма. Типичным экспериментом в этом духе было правление Пиночета в Чили и попытки осуществить что-то подобное, прежде всего, в других странах Латинской Америки, а теперь и в Соединенных Штатах. 

       Тогда я вспомнил, как в самом начале 90-х годов в Лондон приезжали экономисты из Москвы, и многие из них оказались поклонниками Пиночета. Они так и говорили: нам нужен Пиночет. Кажется, они его и получили. Или? 

       Мою статью про Гитлера и другие работы для "Нового времени" смотрите на сайте kustarev-gto.com. 

       Читатель, разуй глаза!

 

АДОЛЬФ ГИТЛЕР. ТРИУМФ ДО ПОРАЖЕНИЯ

Если бы не Холокост, Война и Нюрнберг... Национал-социалистическая идея и ее фюрер

       На лондонском рынке “Кэмденлок” можно купить футболку. На ней изображен Гитлер с правой рукой на взлете. И написано: “Тур по Европе 1939 - 1945”. Стоит 5 фунтов. В табачно-газетных киосках за 2 фунта можно купить альбомного типа книжку. В ней любопытные найдут множество картинок и материалы к таким темам: почему Гитлер так не любил евреев? Правда ли, что он убил свою племянницу? Собирался ли Гитлер сжечь Париж? И т.п. 

       Итак, живая история кончилась, и началась мифология. В памяти масс Гитлер уже не реальная историческая фигура, а что-то вроде фигуранта из античной мифологии. На очереди комиксы и мультфильмы. Мифологический Адольф Гитлер - главный злодей человечества. На Гитлере - клеймо Антихриста. Клеймо это не смыть. 

       И все же попробуем увидеть, что за этим клеймом. В Гитлере воплотилась судьба нескольких поколений европейцев. Эпоха. Это - мы сами. Адольф Гитлер был один из нас.

Лавина начинается с маленького камушка

       Обывателя всегда мучил вопрос, был ли Гитлер “великим человеком”. Нацистская пропаганда провозгласила его Великим. Его деятельность имела геологические масштабы. В то же время обыденное сознание, особенно интеллигентное сознание, инстинктивно отказывается признать его величие. Гений и злодейство? Нет, несовместимы. Или это был злой гений? Ложная проблема. Гитлер не был великим. И не потому, что он был, как принято считать, воплощением зла. Просто таких великих вообще не бывает. Все репутации завышены. Осознавшая себя личность по инерции склонна к мании величия. Она создает мысленный идеал Великого человека, после чего надеется сама приблизиться к этому идеалу. Всем это сделать не удается. Но вакансия всегда заполнена. Если это не Гитлер или Сталин, то Пушкин или кто-то из Пугачевых, какая-нибудь Мадонна. Если на концерте поп-звезды присутствует 1 миллиард телезрителей, то величие этой звезды кажется пропорциональной этому миллиарду. Если в результате правления Гитлера погибли 35 миллионов человек, то кажется, что он был-таки сверхзлодеем. Но это иллюзия. Лавина начинается с маленького камушка. Ядерную катастрофу может начать простой полковник нажатием кнопки. На имя Гитлера просто бросает яркий свет грандиозная трагедия Европы ХХ столетия. И этот свет - слепит.

       На самом деле обстоятельства, в которые попал Гитлер, намного масштабнее и интереснее его самого. Но на этот раз нас занимает именно он сам. Итак, великим его можно не считать, но не следует впадать и в другую крайность. Гитлер отнюдь не был ничтожеством. Он был человеком значительно выше среднего. У него была глубокая политическая интуиция, превосходные стратегические способности, замечательная память, умение точно и убедительно излагать свои мысли. Он был действительно блестящим оратором и обаятельным человеком, даже магнетическим. Гитлер умел нравиться и производить впечатление. Имел успех в салоне, был salonfahig, как говорят немцы. В салоне и началась его карьера - там на него обратили внимание старые дамы.

       Часто говорят, что Гитлер был бездарным художником. Это неправда. Есть много свидетельств, что Гитлер был, наоборот, талантливым художником с задатками серьезного архитектора. Легко смеяться над его склонностью к монументальной пропаганде, но на самом деле его архитектурные и планировочные идеи были достаточно глубоки и современны. Он бросил живопись не потому, что не справился, а потому что его увлекли более интересные вещи.

       Интеллигентность Гитлера несомненна. Вернер Мазер тщательно изучил круг чтения Гитлера. Получается, что Гитлер обладал широкой эрудицией по части философии, политической истории и искусств. Это были не слишком систематические знания, но отнюдь не убогие. У Гитлера был острый ум и сильная воля к суждению; он читал много и с толком для себя.

       Интеллигенция открещивается от Гитлера, списывая его в мелкие буржуа, то есть в мещанство. На самом деле Гитлер был плоть от плоти европейской интеллигенции - гуманитарной, эстетствующей, романтической. Гитлер, конечно, не принадлежал к культивированному городскому патрициату, то есть к той буржуазной интеллигенции (или культурной буржуазии), которую символизирует (прежде всего для нас русских) импозантная фигура Томаса Манна или (в еврейском варианте) банкира и искусствоведа Эби Варбурга. Гитлер принадлежал к другому варианту интеллигенции - беспокойной, богемной, отчужденной интеллигенции. Но именно она была в то время многочисленна, социально неустойчива, возбуждена и в результате политически активна и влиятельна.

       Ее вражда с буржуазной (патрицианской) интеллигенцией была одним из главных социальных конфликтов эпохи. В этом конфликте легче всего обвинить пролетаризованную интеллигенцию с ее якобы неоправданным гонором. Но и патрициат был не без греха. Именно его сословное высокомерие и тяжеловесный профессиональный снобизм подавляли талант и художественно-умственные поползновения массы самоучек. Макс Вебер в те времена говорил, что профессиональные богатеи-грамотеи не могут себе представить, как это будут заниматься общественно важным делом те, у кого они не принимали экзаменов. 

       Гитлер и иже с ним не могли пробиться через буржуазно-академические цеховые барьеры, ненавидели лицензированных бюргеров и гелертеров. Эта ненависть придавала им энергии и объединяла их с народом. Гитлер хорошо изучил “науку ненависти” и понимал в ней толк; он был виртуозом ненависти. Особенно в молодые годы. По энергичной формуле его биографа (Вернер Мазер): “Он ненавидел все - беспощадно”.

       Свою ненависть к буржуазии и ее прислужникам он перенес на политическую систему, которую считал их детищем и инструментом их господства. Тут он вполне разделял конституционные взгляды старой консервативной политической элиты школы Бисмарка. Он считал парламент бессильным сборищем партийных клик, а парламентариев самовлюбленными и безответственными болтунами, оторвавшимися от народа.

       Но, конечно, особенно бросается в глаза его пресловутая и гротескная ненависть к евреям. Ищут ее корни. Говорят, что он испытал чувство брезгливого страха при виде венских хасидов или что в школьные годы его пути пересеклись с философом Витгенштейном, которому он завидовал, но все это неподтвержденные пустяки. Впрочем, обе эти полулегенды помогают понять, так сказать, фактуру гитлеровского антисемитизма. Витгенштейн был баловень судьбы - богат и систематически образован (еще один Эби Варбург). Был он или не был личным объектом ревности Гитлера, именно этот тип вызывал особую ненависть интеллигентов вроде Гитлера. А карикатурные ортодоксы из гетто для внешнего наблюдателя прямо-таки воплощали популярное в интеллигентской среде представление о человеческой мелюзге как массе насекомых. Их потом и отправляли без разбору в газовые камеры. Витгенштейны заблаговременно разбежались кто куда. Это все без труда реконструируется. 

       Но вот истовость его антиеврейской веры все-таки не тривиальна. Можно думать, что она объясняется общим “тонусом ненависти”, которую Гитлер и его друзья так в себе настойчиво культивировали. Но можно предположить, что это был вообще даже не эмоциональный антисемитизм, а следствие его сугубо теоретического социал-дарвинизма. Он убедил себя в том, что лишних людей так или иначе надо будет устранять, и оказалось удобно начать с евреев. Во всяком случае, они первыми попались ему на глаза, когда пришлось подбирать кандидатов в жертвы.

Опасные дефекты характера

       Чего только не рассказывают про Гитлера как извращенца и психопата. Конечно, его эмоциональная жизнь была сильно нарушена. Он был склонен к истерикам (возможно, следствие отравления газами на войне). Но по всем признакам он был скорее невропатом, чем психопатом, а точнее, даже социопатом - согласно принятой теперь терминологии. То есть он не умел сочувствовать другим и плохо отдавал себе отчет, каковы могут быть последствия его действий для других людей. Ему было свойственно подгонять реальность. под, свои психологические потребности и думать, что все обязаны считаться с ним и его суждениями.

       Все это - опасные дефекты характера, даже пороки, хотя профессиональному военному они как раз нужны позарез. Однако в наше время, когда люди стали, чуть что, обращаться к психотерапевтам, а также охотно рассказывать всем на свете интимные подробности своей жизни, мы имеем возможность убедиться в том, что многие так называемые отклонения от нормы человеческого поведения столь обычны, что даже уже не вполне ясно, что норма, а что отклонение. Даже рассказы о мазохизме, импотенции и мастурбациях Гитлера вроде бы никого теперь не должны поражать. В самом деле, с кем не бывает? 

       В те времена, конечно, все это еще не было так банализировано, и, вероятно, Гитлер, как и многие другие, сомневался в своей полноценности, и это само по себе перенапрягало его психику и толкало на путь компенсации предполагаемой неполноценности. Но опять-таки и это не редкость. Тут, вероятно, универсальный источник энергии социальной активности. Расхожая мудрость уверяет нас, что подобные люди не должны бы попадать на ключевые позиции в обществе. От них много беспокойства и вреда. Напрасные хлопоты. Похоже на то, что на ключевые позиции только такие люди и попадают, в особенности в динамичном обществе, в эпоху трансформации и повышенной вертикальной мобильности. Так называемые нормальные люди прячутся и обрабатывают свой огород, а не рвутся в партийные лидеры. Гитлер не был исключением. Его социальный характер и биография были, напротив, достаточно стереотипны для народного трибуна нашего века.

       Не было ничего необычного и в его взглядах. Он исповедовал весьма распространенный в то время вариант типично интеллигентской общественной философии. Во-первых, он был социал-дарвинистом. Он верил в естественный отбор. Он был убежден в том, что выживает сильнейший. Гитлер был также мальтузианцем. Он боялся роста населения, считая при этом, что условия жизни должны улучшаться, а это означает, что на земле места всем не хватит. Нетрудно заметить, что тут он просто доводил до логического конца взгляды экономического либерализма: конкуренция - это все.

       Но в отличие от либералов Гитлер не склонен был считать, что конкуренция идет между индивидами. Жизненной реальностью для него был не индивид, а народ. Гитлер не просто ставил интересы народа выше интересов индивида; он считал, что никакого индивида попросту нет. Точнее есть, но их немного. Это - такие, как он. Масса людей не расчленяется на личности. Человек массы не способен к размышлению и к самостоятельности. Масса - женского рода. Массой надо манипулировать.

       Стало быть, получалось, что народ - это все. А масса - ничто. В чем же разница между народом и массой? Вот в чем: народ - это масса, возглавляемая естественной аристократией духа; Гитлер, конечно, считал себя таким духовным аристократом. Чтобы не оскорблять собственный народ, Гитлер переносит свою высокомерную ненависть к массам на евреев как массу и славян как массу, но это лишь прикрывает его отношение к простонародью вообще. Позиция удивительно характерная для отчужденной европейской интеллигенции. 

       Оксфордский историк литературы Джон Кэри несколько лет назад опубликовал книгу “Интеллектуалы и массы”, где привел многочисленные свидетельства поразительного сходства между убеждениями Гитлера и... английских модернистов от Гиссинга до Вирджинии Вулф и Уиндэма Льюиса. Вывод Джона Кэри выглядит скандально. Утверждение, что идеи Гитлера были пошлы, непродуманны и отвратительны, пишет Джон Кэри, можно принять лишь при условии, что мы скажем точно то же самое об идеях, влиятельных в среде английских интеллектуалов первой половины века. Мы могли бы добавить, что это относится и к европейским, и к российским интеллектуалам в той же мере. Джон Кэри заключает: “Трагедия Mein Kampf не в том, что эта книга - отклонение от нормы, но в том, что она плоть от плоти европейской интеллектуальной ортодоксии”. 

       Надо ли говорить, что книга Джона Кэри вызвала страшную двухнедельную бурю в английской прессе, после чего ее уже никто не вспоминал...

“Я национализирую людей”

       Если у Гитлера была мания величия, то она коренилась в мании величия самозванной “духовной аристократии”, так громко заявляющей о себе с конца прошлого века. Можно считать, что Гитлер почерпнул ее у Ницше, но, с другой стороны, Ницше был рупором того культурного типа, к которому принадлежал и Гитлер (между прочим, по сведениям Вернера Мазера так и не удалось точно установить, что именно Гитлер заимствовал у Ницше). Теория “великого человека” проистекала из типично интеллигентского интенсивного переживания собственной значительности. 

       Во времена позднего модерна теория Сверхчеловека висела в воздухе. Но веру Гитлера в собственное величие, казалось бы, подтверждал его жизненный опыт. Он легко подчинял людей своему влиянию. Его способность возбуждать аудиторию (толпу) речами обнаружилась довольно поздно и была для него самого полной неожиданностью. Кроме того, в течение двенадцати лет он шел от успеха к успеху. То ли он все время принимал правильные решения, то ли ему сказочно везло, но так или иначе все расступались перед ним.

       Кстати, забавна одна историческая деталь. В свое время Наполеон провел несколько дней в австрийском городке Браунау на границе с Германией. Через несколько десятков лет эти же комнаты снимал отец Гитлера Алоиз Шикльгрубер. Там Гитлер и родился. Смешно, правда?

       Убеждения Гитлера были философскими - по содержанию и по стилю. Историк Джон Лукач считает, что Гитлер был воплощением типично немецкого “детерминистского идеализма”. Но у Гитлера была и страстная жизненная философия, чрезвычайно нагруженная догматическим эстетским морализаторством, что кажется несколько странным для вдохновителя газовых печей, но на самом деле закономерно. И тут он был типичным интеллигентом. Интеллигенция роковым образом тяготеет к жизненной философии, эстетизму и морализаторству, пренебрегая социальной и экономической проблематикой. Всегда считалось, что и Гитлер не испытывал к ней никакого интереса. Но теперь обнаруживается, что как раз в этом отношении он все же отличался от гуманитарной интеллигенции. Вообще нацизм и Гитлер были заняты не только подготовкой к войне и искоренением евреев. Они были заняты теми же проблемами, что и все другие партии и движения того времени. И для них центральной была проблема частной собственности и обобществления производительных сил.

       Гитлер не считал, что частная собственность священна. Она осмысленна - это другое дело. Ее осмысленность в том, что человеку должно принадлежать созданное его собственными усилиями. Успешный предприниматель должен оставаться хозяином производства, которое он создал. Собственник, таким образом, не ставится вне закона. Но Гитлер полагал, что интересы народа - прежде всего. И государство имеет право требовать от собственника-предпринимателя, чтобы он действовал в интересах народа. Только если это не удается, государство может забрать производство себе.

       Гитлер как-то предложил очень эффектный и, может быть, очень глубокомысленный (хотя и весьма туманно-абстрактный) тезис: “Зачем национализировать производства? Я национализирую людей (Menschen)”. При разработке конкретной политики это вылилось в чрезвычайно жесткое регулирование частного капитала. Тезис как будто обещал кое-что более многозначительное, хотя так и осталось неясно, что именно.

       Среди рассуждений Гитлера на эту тему можно найти апологию единоличника, неприятие акционерной собственности и ренты (паразитический капитал и в этой связи - опять евреи), нежелание мириться с частной монополией. Очень интересны попытки Гитлера стимулировать частные производства через конкуренцию со стороны государства. Яркий пример - легендарная фирма “Фольксваген”. Частные фирмы, производившие автомобили, отнеслись к идее дешевого народного автомобиля без энтузиазма. Они считали, что это не сулит им экономического успеха. Тогда Гитлер создало государственную фирму.

       В сущности, Гитлер строил смешанную экономику, хотя его влечение к ней было несколько более инстинктивно, чем рационально. Его душа разрывалась пополам. Гитлер любил и частного предпринимателя и государство. Они не думал окончательно выбирать между ними. Во всяком случае, не решался. Он на самом деле предполагал их комбинировать. Как это выглядело бы, если бы нацистский режим существовал долго, мы не знаем. Но, если мы не испугаемся, мы можем предположить, что нацисты продолжали бы поддерживать смешанную экономику, каковая и оформилась после войны и поражения уже без их участия при поддержке как христианских демократов, так и социал-демократов. За всей громоподобной популистской какофонией скрывался тот же самый социально-экономический проект: солидаризм - вэлфэр - национализация естественных монополий - регулируемый рынок. При нацистах даже были заметны некоторые элементы кейнсианства, хотя, вероятно, и стихийные.

Третья платформа

       Но скорый и бесславный конец исказил ретроспективу гитлеровского режима. Главным победителем оказался Советский Союз, сам считавший себя революционной силой. Все соглашались с этим - и друзья, и враги революции. И поражение нацистской Германии выглядело как поражение контрреволюции. С новыми исследованиями эта простая картина теперь усложняется на глазах. Все чаще высказывается мнение, что национал-социализм был тоже революционной силой. Разные авторы говорят о социальной, о культурной, о консервативной, о нигилистической революции... О революции нового типа и о революции, продолжающей традицию Французской революции...

       Раньше преобладало мнение, что Гитлер был в плену у всяких ретроградных утопий. Мечтал о возвращении к ремесленно-крестьянскому хозяйству, например. Хотел обратно закрепостить женщину. Но оказывается, что Гитлер чаще и настойчивее говорил о другом - модернизации. Гитлер думал об американизации и профессионализации, о моторизации, об урбанизации германского мира. Он смотрел вперед, а не назад. Он был в высшей степени современным человеком. А в социальной сфере он был серьезно озабочен тем, чтобы всем предоставить равные возможности и установить в обществе тот уровень социального равенства, который в свою очередь обеспечит равные возможности для реализации равных талантов. В англосаксонском мире такие взгляды называют либеральными.

       Гитлер, конечно, оказался в союзе с консервативно-националистическими силами в Германии. Но это не был просто тактический союз. Он сумел их увлечь в свой революционный порыв, предложив идеологию национал-социализма. Традиционные консерваторы спохватились, только когда стало ясно, что война проиграна. Но Гитлер был с самого начала не “их человек”. Гитлер был революционер нового типа: “революционер-популист демократической эпохи” (по выражению Джона Лукача).

       Коминтерновская версия, будто Гитлер был мелким бандитом на содержании у германского крупного капитала, не соответствует действительности. После Нюрнберга Москва продолжала ассоциировать с нацизмом всех, кого хотела скомпрометировать. Например, баварского правого народника Франца Йозефа Штрауса. А тот со своей стороны уверял, что Гитлер в глубине души был марксистом, чтобы скомпрометировать Москву и немецких социал-демократов. Это был совсем вздор. 

       На самом деле идеологией Гитлера был национал-социализм. Гитлер соединил эти два слова не в демагогических целях. Он на самом деле считал, что социализм может быть только национальным. Социализм - это коллективизм. О каком же коллективе может идти речь, если не о нации? Гитлер полагал, что в классовой борьбе не победит ни буржуазия, ни пролетариат. Изнуренная этой борьбой нация может только погибнуть. Нужна “третья платформа”. Позднейший и наиболее “академичный” исследователь Гитлера Райнер Цительман приводит множество пассажей из речей и разговоров Гитлера, из которых видно, что Гитлер был одержим идеей преодолеть традиционную распрю между “левыми” и “правыми”. Сам он не хотел быть ни тем ни другим. Его революция была национал-социалистической. 

       Эта революционная идея оказалась более живучей, чем интернационал-социалистическая. Революционные движения третьего мира все были в сущности национал-социалистическими. Уже при жизни у Гитлера были почитатели в Индии (Неру), в Египте (Насер), не говоря уже о Латинской Америке. Настоящая национал-социалистическая революция началась в третьем мире, однако после войны, и на ее знаменах вместо Гитлера появилось московское политбюро, и называлась она национально-освободительной. 

       Но этот интригующий зигзаг истории мы не будем теперь обсуждать; нас интересует только сам Гитлер. Так вот, он оформил национал-социалистическую идею. И если бы не Холокост, Война и Нюрнберг, у Гитлера был бы сейчас совсем другой образ. Как говорил его биограф Иоахим Фест, если бы карьера Гитлера кончилась в 1938 году, он остался бы в истории как один из самых блестящих деятелей в истории Германии.

Магнит войны

       Но Гитлера никто не остановил, и сам он вовремя не остановился. Или иначе: он был решительнее других - что у всех было на уме, у него было на деле. Его представления о народе как органической сущности требовали отсечь от тела народа больное и чуждое. Он это сделал. Его представления о жизненном пространстве требовали экспансии, и он - вполне в духе времени - пошел на войну.

       Как мог Гитлер так рисковать? Он презирал трусливых политиков и был сам хра-

брым человеком. Но был ли он азартным игроком? Скорее, Гитлер был уверен, что он ничем не рискует - при всей своей перманентной возбужденности он не отличался большой силой воображения. Он шел от успеха к успеху. Европа стала его легкой добычей не только потому, что Германия была так сильна, а потому что во всей Европе преобладали настроения, очень близкие к его взглядам. Все, казалось, подтверждало, что он на правильном пути. Но союз англосаксонского либерализма и русского коммунизма оказался ему не по зубам. И такое впечатление, что он эту комбинацию просмотрел. Хотя не должен был просмотреть. Ведь как национал-социалист, он боролся и с интернационал-капитализмом, и с интернационал-социализмом. Он сам спровоцировал этот союз. Странно и не очень понятно.

       Если не считать, что магнит войны притянул к себе Гитлера, не дав ему как следует подумать. И это произошло из фундаментальной двойственности его мировоззрения. Еще в 1932 году главный соперник Гитлера за лидерство в национал-социализме Отто Штрассер говорил, что Гитлеру придется “ускользнуть в войну”, чтобы уклониться от выбора между “реакцией” и “революцией”. Похоже, что так и произошло.

       ...Эта заметка - о Гитлере. Не о национал-социализме. И это не исторический очерк. Мы лишь слегка коснулись жгучих вопросов. Можно ли себе представить нацизм без Гитлера? Нацизм без войны и ксенофобии? Это волнующие вопросы. В историческом опыте нацистской Германии под водительством Гитлера как будто была неотвратимая логика. Но можно ли избежать ее повторения? Есть много людей, которые готовы соблазниться формулой национал-социализма, надеясь на то, что на этот раз обойдется без эксцессов. Пугать их, указывая на то, что это напрасная надежда, бесполезно. Если их тянет к национал-социализму, то они все равно уговорят себя, что при их участии в этом деле все будет культурненько. В то же время кого национал-социализм отталкивает, того он отталкивает и в стерилизованном виде - без немецко-нацистского прецедента с его людоедкой агрессивностью. Центристский популизм для многих неприемлем сам по себе. 

       Ответ на упомянутые жгучие вопросы был бы желателен не ради того, чтобы кого-то переубедить. Переубеждение убежденных всегда артель “Напрасный труд”. И тем не менее ответ желателен, потому что хотелось бы знать, к чему нам готовиться. Эпоха национал-социализма не кончилась. Не исключено, что она еще только начинается. Так как же нашему брату быть - брать зонтик? не брать зонтик?

Хрислам - религия будущего?

       Это одно из самых моих любимых изделий. До сих пор не могу нарадоваться, как ловко я парафразировал поэму "Двенадцать" Блока. Также большой удачей я считаю то, что вспомнил в этой связи замечательный роман Гилберта Кита Честертона "Перелетный кабак (The Flying Inn), где он рассказывает про старую добрую Англию, куда истеблишмент решил импортировать ислам. И по сей день удивляюсь, почему англичане про него забыли. Я еще не видел, чтобы вспоминали, по крайней мере, в магистральных медиа в связи с бесконечными препирательствами по поводу грозящей нам исламизации.   

       Впрочем, один раз таки вспомнили. Это сделал колумнист "Дейли Телеграф" Чарльз Мур. Сам он явно роман не читал. Это видно из того, что он приписал инициативу исламизации Англии какому-то "леваку" (lefty), тогда как у Честертона это был благонравный консерватор. Косвенно это подтверждается еще и тем, что Чарльз Мур ссылается при этом на Дэниела Пайпса, который специализируется по Израилю и Ближнему Востоку. Теоретически Пайпс мог наткнуться на "Перелетный кабак" сам, но я подозреваю, что книгу ему подсунул его папаша Ричард Пайпс, маститый специалист по русской истории и советолог. Но откуда же старый Пайпс узнал про этот роман, ведь Честертон лежит совсем в стороне от его интересов. 

       И тут я сделал, разумеется, совершенно произвольный, но лестный для себя вывод - он читал мою статью в "Новом времени". Это вполне допустимо, потому что Пайпс очень добросовестно следил за российскими делами и, кроме того, знал, кто я. Когда Валерий Челидзе в 1989 году опубликовал мою самую первую статью об одной из русских штудий Макса Вебера, Пайпс тут же откликнулся на эту публикацию и прислал оттиск своей статьи 1955 года на эту же тему. 

       В заключение замечу, что версию своего эссе про хрислам я публиковал когда-то в "Новой газете". На нее было много откликов, и я просмотрел первые штук 20. Там мое сочинение обзывали "полным бредом", а меня самого "идиотом". Из этого я заключил, что статья получилась хорошая и интересная. И далее следует она сама (опубликована в "Новом времени" в 2002 году; другие статьи из этого журнала см. на сайте kustarev-gto.com). 

       Читатель, разуй глаза!  

ПАРОЛЬ: "ХРИСЛАМ"

Ответ: "Христос акбар!" Появление в недалеком будущем такой формулы становится все более и более вероятным 

       «Призрак бродит по Европе. Укрепляйте блиндажи, нынче будут грабежи. Нажимая на курок, впереди толпы – пророк». Так нас пугают джихадом и десантами самоубийц. Эта опасность, надо думать, сильно преувеличена. Но вот другой вариант: «Прекращайте кутежи, надевайте паранджи». Это уже более вероятно.

Абсолютное обнищание

       Предстоит ли нам исламизация? Дурацкий вопрос? Никак нет. Люди с воображением, способные чувствовать атмосферу постмодернизма, вообще не должны бы отвергать с порога какой бы то ни было разворот истории. 

       Перспективы религии надо оценивать в связи с новым витком социального 

расслоения в мире. Это теперь глобальный процесс, и речь идет о так называемой «новой бедноте». Происходит то, что в свое время предвидел Маркс, когда говорил об «абсолютном обнищании». В его время и несколько позже эта знаменитая теорема не оправдалась и подверглась насмешкам. Но на самом деле тенденция к абсолютному обнищанию вполне реальна. Время от времени она оживляется и каждый раз может дойти до крайности, если ее не перекроет что-нибудь другое. 

       Есть все основания полагать, что нынешний виток абсолютного обнищания намного внушительнее, чем предыдущий. В конце ХХ века почти у миллиарда населения за 20 лет понизился уровень жизни. То есть, попросту говоря, этот миллиард сегодня потребляет меньше, чем вчера; даже ест меньше и соответственно вымирает быстрее. Подчеркнем для невнимательных читателей: это абсолютное обнищание, а не относительное. Я уже не говорю о том, что и относительное обнищание будет скоро выглядеть очень небезобидно. Если женщины на севере будут до ста лет выглядеть, как Джоан Коллинз или Алла Пугачева, а мусульманки будут терять форму, скажем, к семидесяти годам, то чувства по этому поводу будут, надо полагать, не слабые. 

       Допустим, что и на этот раз в конце концов абсолютное обнищание будет остановлено, как это было в Европе и Северной Америке в середине ХХ века. Но в любом случае этот виток может продлиться значительно дольше, чем предыдущий, может быть, пару столетий, а это уже отрезок времени, способный вместить весьма длительные культурные трансформации, например, возвращение религии.

       Религия, как известно, это опиум народа и всегда утешала несчастных и слабых в их земных горестях и лишениях. Религия – мировоззрение бедных и отверженных. Секулярные интеллектуалы привыкли считать, что религия – это нечто средневековое. Это верно. Европейское Средневековье было не просто религиозным, а религиозно экзальтированным. Визионерски религиозным. В  Средние века, говорят, масса людей глубоко лично переживала «общение» с главными персонажами христианской мифологии, даже «воочию» видела их. 

Новейшие гипотезы предполагают, что эта экзальтация и видения были «голодными галлюцинациями», иногда поражавшими целые деревни. Но если вы отбрасываете или запираете миллиарды людей в Средневековье, надо ли удивляться, что они обращаются к испытанному способу сохранить себе душевный комфорт, культивируя в себе всякого рода компенсаторные верования. 

       Итак, обнищание создает благоприятную перспективу для экспансии религии. Ну, а теперь перейдем к исламу.

От Поволжья до Ирака

       Новые обстоятельства дают второе дыхание исламу там, где он и так господствует. В зоне ислама живет более 1 миллиарда человек. Для большинства из них ислам просто привычен и не более того. Но в пограничной зоне бушует экзальтированный ислам. Отчужденная исламская интеллигенция разрывается между двумя мирами. Когда вестернизация и секуляризация не приносит мусульманину жизненного успеха, он становится мусульманином вдвойне и, главное, начинает придавать своему мусульманству героический и романтический смысл. Для него оборонительное стремление настоять на своем всегда потом переходит в прозелитизм и экспансию.

       Парадоксально, но этот революционный синдром приводит фундаменталистов к неоформленному, но вполне функциональному союзу с властными элитами в исламских обществах. Последние заинтересованы в том, чтобы народ остался в религиозно-наркотическом тумане. Так им легче управлять. Революционная агрессия в исламском мире оказывается религиозно стилизована и направлена в сторону Запада, а у себя дома с помощью религиозного дурмана народ держат в ежовых рукавицах богопослушания («ислам» и означает «покорность») и шариата. 

       Но можно рискнуть и предположить, что ислам имеет неплохие шансы подмять под себя и неисламские зоны. Даже в Европе. Прежде всего полезно помнить, что ислам в некотором смысле европейская религия. Остается исторический исламский клин на юго-востоке Европы: Турция, Албания, Босния, не говоря уже о российском Кавказе и Поволжье. Сюда же, вероятно, уместно отнести Левант и, по крайней мере, большие города Магриба.

       Но, конечно, гораздо важнее иммигранты-мусульмане. Их много во всех крупных городах Европы, где возникают специфические версии евроислама. Здесь мы видим как наиболее воинствующих фундаменталистов, так и, наоборот, наиболее склонных к компромиссам модернистов. Надо думать, что если речь идет об исламизации Европы, то главными ее агентами оказываются именно они. Исламизация главным образом связана с самой иммиграцией и большим естественным ростом населения в мусульманской общине. 

       Но, конечно, наибольшее любопытство у нас должно вызывать обращение христиан в ислам. Этот процесс не назовешь массовым, но он и не равен нулю. В Британии за последние 20 лет 10-20 тыcяч человек стали ренегатами. В США, говорят, только за два месяца после 11 сентября в ислам обратились 34 человека, в основном афроамериканцы.

Обращенцы

       Подавляющее большинство обращенцев – женщины, вышедшие замуж за мусульман. Для Германии это соотношение составляет 4:1. Этот вариант вряд ли сам по себе способен превратить Европу в мусульманский регион, но он создает некоторый прецедент, на который могут опираться пропагандисты ислама. 

       Другой отряд потенциальных ренегатов – всякого рода люмпены. Эти вообще всегда были мишенью любых прозелитствующих конфессий. До сих пор в Европе главными ловцами душ были иеговисты, муниты и новейшие сконструированные (вроде сайентологов) авторитарные христианские секты и церкви, а вот теперь к ним добавились мусульмане. Оказалось, например, что мусульманские вербовщики очень активны в английских тюрьмах. В тюрьме был обращен злополучный Ричард Рид, пронесший взрывчатку на самолет в ботинке. 

       Количественно гораздо менее ощутима другая группа ренегатов, но она имеет харизматическое значение. Это молодые представители интеллигенции. Тут есть несколько ярких примеров. Например, Джо-Ахмед Добсон – сын бывшего крупного лейбористского министра Фрэнка Добсона. Другое громкое имя среди новых мусульман – сын бывшего генерального директора Би-би-си Джона Берта Джонатан. В ислам также обратились дети лорда Скотта, известного тем, что он возглавлял комиссию по расследованию дела о продаже британского оружия Ираку накануне войны в Заливе. В университетах есть несколько специалистов по исламу, принявших ислам.  

       Проповедники ислама особенно гордятся несколькими яркими приобретениями. Самый, пожалуй, знаменитый ренегат в мире был уже ныне покойный Мухаммед Асад. Он родился во Львове как Леопольд Вайс, в конце 20-х годов жил как журналист в Германии, а потом неожиданно принял ислам и добился высокого положения как улем. Верхом его карьеры было представительство Пакистана в ООН. Из недавних сенсаций наиболее любопытным кажется случай итальянского посла в Саудовской Аравии и знаменитого ныне в кино Уилла Смита. Ну и, конечно, все знают Мохаммеда Али (Кассиус Клей) или поп-звезду Юсефа Ислама (Кэт Стивенс).

       Я вовсе не собираюсь кого-то убеждать, что предстоит массовое ренегатство европейцев в ислам, но рискну предположить, что ислам может быть более привлекателен, чем христианство, для тех, кто родился и вырос в атмосфере  атеизма и агностицизма  и теперь помышляет о том, чтобы вновь обрести высокую веру или хотя бы примкнуть к общине, где у него будет такая иллюзия. Ислам также может показаться удобным для политических элит в поисках более эффективного управления массами. С них и начнем.

Семейная жизнь по Честертону

       Европейский консерватизм в комбинации с мертвым христианством не работает. Кризис христианско-демократических партий необратим. В Британии тори при Маргарет Тэтчер совсем разругались с Англиканской церковью. Если уж консерватизм и будет себе искать партнера, то удобнее ислама не придумаешь.

       Эта возможность, хотя и в травестированной форме, всплывала уже однажды в романе Честертона «Перелетный кабак». Я не мог найти его на английском языке. Сейчас его читают, похоже, только в России. Там, видно, был указ любить Честертона. Как его читают русские, мне совершенно непонятно, потому что роман на самом деле маловразумителен и перенасыщен современными Честертону местными колористическими деталями, которых русский глаз не берет, да и не надо. 

       Но так или иначе, я могу привести несколько цитат, не утруждая себя переводом. Вот они: «…мы должны всеми силами оберегать устои семьи и брака... мы хотим, чтобы столь почтенные установления, как мусульманская семья, сохранились в неприкосновенности... Неужели мы ничем не обязаны воздержанию доблестного племени, отвергшего ядовитую прелесть вина?.. Наши западные народы помогли исламу понять ценность мира и порядка. Не вправе ли мы сказать, что ислам одарит нас миром в тысячах домов и побудит стряхнуть наваждение, исказившее и окрасившее безумием добродетели Запада (слабость к спиртному – А.К.)?» 

       Итак, ислам благоприятен для семейной жизни и отучает от пьянства. Кроме того, ислам увлекает нас на путь вегетарианства. Не грубо и не доктринально. Он не запрещает мяса, но делает шаг в этом направлении. И при этом он наследует христианству: «Я, как и мусульмане, высоко ценю мифический или реальный образ основателя христианства и не сомневаюсь, что несообразная и неприятная притча о свиньях, прыгнувших в море, – лишь аллегория, означающая, что основатель этот понял простую истину: злой дух обитает в животных, искушающих нас пожрать их». Запрет есть свинину, оказывается, «...удачно иллюстрирует идею последовательности, как и отношение ислама к вину. Оно подтверждает принцип, который я назвал принципом полумесяца, – постепенное стремление к бесконечному совершенству». 

       Эти достоинства ислама обобщаются так. «Мусульманство в определенном смысле – религия прогресса. Это настолько противоречит и научной традиции, и  общественному мнению, что я  не удивлюсь и не вознегодую, если англичане согласятся с этим не скоро...» Представители народа в романе (англичане и ирландцы) не соглашаются и всячески саботируют новшества, вводимые в 

английский образ жизни центральным персонажем по имени Филипп Айвивуд – политиком из аристократов. Они подозревают его в том, что он собрался объединить христианство и ислам, что будет называться «хрислам». Сам же Филипп Айвивуд так поясняет свою философию: «В нашу эпоху люди все глубже понимают, что разные религии таят разные сокровища». Очень современно – синтез религий и мультикультурализм.

       Честертон свой персонаж придумал для смеха. Его роман «Перелетный кабак» посвящен не столько опасности ислама, сколько угрозе исчезновения «старой веселой Англии» (old merry England), которую он так любил. Но теперь сам принц Чарлз в заботах о сохранении старины (или возвращении к ней) и сельского ландшафта склоняется к некоторым элементам «зеленого» консервационизма. И он же демонстрирует свой искренний и глубокий интерес к исламу (цвет ислама – зеленый). Как монарх, он и должен морально покровительствовать всем своим подданным, но поведение будущего главы Англиканской церкви не просто дань монаршей дипломатии. Оно более многозначительно. 

Заприте женщин дома!

       Христианские фундаменталисты в Америке вроде бы злейшие враги ислама. Но нашлись среди них такие, кто после 11 сентября объявил, что Америке досталось поделом за то, что она впадает в пучину греха. Чем фундаментальнее христианство и ислам, тем они ближе друг другу. Одним словом, хрислам.

       Несовместимость ислама с модерном вроде бы считается доказанной. Но дело ведь в том, что европоцентристское представление о модерне сегодня уже не кажется бесспорным. Образ «второго модерна» гораздо более расплывчат. Альтернативные проекты модерна придают (во всяком случае, на словах) большее значение «духовной» компоненте жизни, демонстрируя некоторое высокомерное пренебрежение к материальным благам и комфорту. Они реабилитируют некоторые стороны образа жизни, которые мы уже привыкли считать архаичными. И они делают возможным комбинирование культурных элементов, что еще недавно считалось совершенно невозможным, поскольку каждая культура, дескать, органично целостна и отторгает чуждые элементы. Это оказывается предрассудком. В потребительском обществе любой «культурный пакт» возможен. Более того, гибридные культуры становятся все более популярны. Их поощряет крупный культур-капитал. Ему это выгодно. Опять хрислам. 

        Но это не все. Ислам поможет снять некоторые проблемы, с которыми современное общество справиться не может, кроме как пожертвовав тем или другим, а то и всем вместе. Например, грядет проблема массовой безработицы. Ислам сильно облегчит решение этой проблемы, заперев женщин обратно в семью. Это ведь удобно-легитимный способ почти вдвое сократить число тех, кому теперь приходится обеспечивать право на труд. Ислам поможет вернуться к семье как к более независимой и замкнутой хозяйственной ячейке. Это поможет ликвидировать социалистически-национальный велфэр, к чему так и так дело идет.  Одновременно оживится и естественный прирост населения. Это, впрочем, палка о двух концах. Сейчас никто не знает, нужно нам больше населения или меньше. Вымирать, впрочем, не хотел бы никто. Это означало бы вытеснение коренного населения Севера не просто пришельцами с Юга, но еще и иноверцами. Да сверх того враждебно настроенными.

       Все это вполне устраивает лево-правый популистский центризм, почти полностью теперь занимающий политическую сцену в Европе. Он очень нуждается в клерикальном элементе, и, как я уже заметил, христианство уже не в состоянии его обеспечить. Христианство скомпрометировало себя уступками науке, медицине и слабому полу. 

«Ты был ли, гордый Рим?» 

       Наследники честертоновского Филиппа Айвивуда делают все, чтобы задобрить мусульманские меньшинства в европейских странах. Отчасти потому, что боятся отчуждения и революционизации мусульманского меньшинства, особенно в условиях, когда оно имеет шансы сильно вырасти за счет иммиграции и новообращенства столь же отчужденной «новой бедноты». Отчасти потому, что нуждаются в арабских деньгах (картину христианских церквей, продаваемых под мечети, нарисовал в свое время Энтони Бёрджес в трагикомической экстраваганце под названием «1985» – очевидный парафраз «1984», дескать, не какого-то тоталитаризма, а ислама надо бояться). Отчасти же здесь просматривается готовность к своей исторической судьбе. Стратегия мультикультуры на самом деле пораженческая. Интересно, что ее настойчиво проводят политические элиты. Народ, как и в романе Честертона, сопротивляется. 

       Тут самое время вспомнить Древний Рим. Империя очень долго сопротивлялась христианам, и не просто сопротивлялась, но и пыталась их сживать со света. Просвещенному и урбанизированному язычески-атеистическому патрицианству христианство казалось порождением диких и нищих масс, бунтом бездомных плебеев против цивилизации. И что же? Как говорил скептически настроенный русский поэт, «ты был ли, гордый Рим?»  

       Сходство с гордым Римом накануне капитуляции перед восточным (!) 

революционным и компенсаторным христианством подчеркивается еще и нынешней волной мусульманских самоубийств, сильно напоминающих мазохистскую жертвенность ранних христиан, бросающих вызов имперскому высокомерию Рима.

       Итак, исламизация зоны христианства как историческая перспектива не совсем невероятная вещь. Если Северу все-таки суждено «религиозное возрождение» (если вам так больше нравится), то вовсе не исключено, что историческая инициатива перейдет от христианства к исламу. Реальность такой перспективы у многих вызовет инстинктивное отторжение как полный абсурд. Это, конечно, не очевидная перспектива, но это и не абсурд.

       Между прочим, не исключено, что только с исламизацией Европы удастся погасить революционизацию ислама. Сегодня ислам – религия сопротивления. Даже если удастся подавить исламский терроризм, что на самом деле вполне возможно, ислам остается главной силой антимодернизации. Попытки сконструировать смягченные формы ислама, адекватные секулярно-западному образу жизни, пока остаются безуспешными. Ссылки на христианство, которому якобы удалась модернистская трансформация, вводят в заблуждение. Ничего христианству не удалось. Нынешнее христианство, сдающее позиции одну за другой, находится в глубоком упадке и полностью утратило влияние в обществе. Сильное христианство Средневековья было не модернизировано, а устранено. Вспышка христианского фундаментализма в рамках религиозного диссидентства и реформации была отчасти агонией, а отчасти парадоксальным переходом (первым шагом) к секуляризации. Так произошло, потому что в западном обществе были силы, способные отказаться от религии. Подобного потенциала секуляризации в коренной зоне ислама нет даже сейчас, и не ясно, возникнет ли он в заколдованном кругу ментальной и экономической архаики. 

       Но вот если бы мусульманами стали постсекулярные европейцы, тогда был бы совсем другой коленкор. Ведь христианство преобразовали до неузнаваемости не первоначальные христиане, а те, кто у них христианство заимствовал или даже украл. Чтобы вывернуть наизнанку ислам, его надо украсть. Тут, похоже, действует правило. Сперва христиане украли Библию у евреев. Потом Рим украл христианство у самих христиан. Кто следующий? 

       Я ничего не предсказываю. Я только пытаюсь вообразить логику возможного процесса. С полумесяцем в зубах впереди Иисус-Аллах. Пароль: «Хрислам!» Ответ: «Христос акбар!»  

Наш «паровоз» вперед летит?

У нас на дворе всенародный праздник - выборы в единственную и неповторимую великомудрую Госдуму. Всякие негодники насмехаются: они уверяют, что в российском пространстве нет политических партий. Но как они не правы! Можно сказать, попали пальцем а небо. Политические партии в России процветают. Ведь в архиве самого Лемюэля Гулливера, недавно вернувшегося из путешествия в эту уникальную цивилизацию, обнаружены свидетельства прямо противоположного.

       После того как в России разрешили бесцензурные карнавалы и свободное предпринимательство, политические партии стали появляться одна за другой. 

       Еще в недрах старого режима, когда политическая активность могла быть только антирежимной, зародилась «партия россиянского возмущения» (сокращенно ПаРоВоз - «паровоз»). Но она оказалась в затруднительном положении, когда не стало режима, которым каждый порядочный россиянин должен был возмущаться, если хотел, чтобы ему подавали руку другие россияне, считавшие себя порядочными на том основании, что они возмущались режимом, который должен был вызывать естественное возмущение у каждого, кто считал себя порядочным человеком. 

       В новой исторической обстановке трезвые головы в партии призывали пересмотреть партийную платформу, но их голос не был услышан. Ядро партии, привыкшее и умевшее только обличать и разоблачать, продолжало либо пинать ногами мертвого крокодила, либо показывать язык новому режиму и при случае кусать его за лодыжки, уверяя себя и всех, что это тот же самый крокодил в маске (в шкуре) слона. Оно само не заметило, как оказалось в роли гернералов без армии.

       Но свято место пусто не бывает. На опустевшей было сцене появилась партия с позитивной установкой. Она стала называть себя «партией россиянского возрождения» (сокращенно «паровоз»). Как позднее оказалось, в нее вступили все те, кто состоял когда-то в предыдущей партии «паровоз». Она имела такой большой успех, что захватила почти все места в парламенте. 

       Но это имело неожиданный результат. Убедившись, что партия «паровоз» никому больше не дает ходу, россияне все меньше стали ходить на выборы. Обществу грозила полная политическая апатия. Некоторые нервные люди стали упрекать граждан в политической инфантильности и создали новую партию – «партию россиянского возмужания» (сокращенно «паровоз»). Потом от нее отделилась «партия россиянского возбуждения» (сокращенно «паровоз»). Эти партии большого успеха не имели и через некоторое время оказалось, что в них состоят главным образом остатки «возмущенцев», не успевших вовремя примкнуть к «возрожденцам». 

       Между тем, новые партии продолжали возникать. Появились «партия россиянского возобладания» (сокращенно «паровоз»), «партия россиянского вознесения» (сокращенно «паровоз»), «партия россиянского возликования» (сокращенно «паровоз») и даже «партия россиянского возлияния» (сокращенно «паровоз»). 

       Политическая жизнь в России была напряженной и насыщенной, полемика между партиями громкой и содержательной. На мелочи полемисты не разменивались. Партии «паровоз», «паровоз», «паровоз» и «паровоз» обвиняли партию «паровоз» в монополизации власти и места в масс-медиа. Партия «паровоз» со своей стороны обвиняла партии «паровоз», «паровоз» и «паровоз» и в особенности партию «паровоз» в клевете на партию «паровоз». Партии «паровоз» и «паровоз» обвиняли партии «паровоз» и «паровоз» в том, что они инспирированы и манипулируются партией «паровоз», чтобы оттянуть от них  избирателей. Партии «паровоз» и «паровоз» обвиняли партии «паровоз» и «паровоз» в коррупции, а те их - во взяточничестве и воровстве. Партии «паровоз» и «паровоз» обвиняли партию «паровоз» в том, что она изображает из себя элиту, а на самом деле состоит из серой посредственности. Партия «паровоз» отвечала на это: сами дураки. Наконец, партия «паровоз» намеками, а иногда и без обиняков обвиняла партию «паровоз» в том, что она финансируется из-за границы и используется для подрыва авторитета суверенной россиянской демократии. 

       Особенно принципиальны были споры между институтами опросов общественного мнения. Дело в том, что результаты опросов резко расходились. Например, согласно одному институту, проводившему опросы по заказу партии «паровоз», эту партию поддерживали 78,9% зарегистрированных избирателей. Но другой институт, работавший для партии «паровоз», уверял, что 78,8 % поддерживают эту партию, а ту партию поддерживают только 0.1%.  

       Несмотря на обилие партий и вопреки всем рейтингам, однако, результаты выборов становились все более предсказуемы. Неизменно с большим преимуществом побеждала партия «паровоз». Партия же «паровоз», взявшая было на себя роль второй претендующей на реальную власть, то есть оппозиционной по знаменитому в мире великобританскому образцу, так сильно отставала от правящей партии «паровоз», что на самом дела не могла рассчитывать в будущем прийти к власти. Ее сторонники теряли в нее веру и постепенно она превратилась в маргинальную политическую силу. 

       Тогда она решила блокироваться с другими партиями. Вначале казался возможным союз партии «паровоз» с партией «паровоз», но лидеры никак не могли решить, кто из них будет первым среди равных. К тому же оказалось, что партия «паровоз» хотя и ведет переговоры с партией «паровоз», на самом деле собирается вообще коллективно вступить в правящую патрию «паровоз» в обмен на два министерских кресла. 

       Кроме того в какой-то момент обнаружилось, что ответственные за межпартийные переговоры в партии «паровоз» перепутали партии и вели переговоры с партией «паровоз», думая, что ведут переговоры с партией «паровоз». Когда все это обнаружилось, рейтинг партии «паровоз» и партии «паровоз» понизился еще больше и на роль оппозиции стала выдвигаться никому не известная ранее партия «паровоз». 

       Все это было бы еще не так страшно, но тут начались конфузы на выборах. Партии «паровоз» и «паровоз» обнаружили и, во всяком случае, уверяли, что темные силы манипулируют выборами, и голоса, отданные за партии «паровоз», «паровоз» и «паровоз», приписывают правящей партии «паровоз». 

       Все эти недоразумения постепенно переросли в системный кризис. Он ускорился еще и тем, что постепенно партии перестали отличать сами себя друг от друга и от партии «паровоз». Долго этого никто как-то не замечал, и вдруг у всех словно пелена с глаз упала. Возникла потребность в свежих идеях и знаках. Обессиленные к этому времени партии мало на что тут оказались способны. 

       Обновление началось внутри самой правящей партии «паровоз». В ней наметился раскол на две большие фракции. Одна из них сумела присвоить себе старое название «партии россиянского возрождения» (сокращенно «паровоз), а другая стала себя называть «партия россиянского восстановления» (сокращенно «паровосс») и вот тогда система стала наконец-то по настоящему похожа на достославную великобританскую двухпартийность.   

(По мотивам моей статьи на Chaskor.ru)