Третий рейх - рассадник неолиберализма

       25 лет назад "Новое время" предложило мне написать для рубрики "Человек и его столетие" профиль Гитлера. Я сел за работу, много прочел и обнаружил некоторые неожиданные вещи. 

       В частности, мне попалась книга, где Гитлер изображался как большой энтузиаст прогресса и либерализма. Последнее меня удивило, но, читая, я понял, что имелся ввиду чисто экономический либерализм, то есть свобода рук крупного капитала. В двух словах это выглядело так: государство не вмешивается в дела картелей, не уделяет большого внимания социальному сектору, а обеспечивает главным образом полицейскую репрессивную функцию. На самом деле отношения между партийной кликой и крупным капиталом оказались более сложными и не такие безмятежными, что было, конечно, неизбежно в любом случае. 

       Но суть дела сводилась к тому, что гитлеровская концепция государства, в сущности, может считаться первым прецедентом так называемого неолиберального государства, которое появилось на свет к концу ХХ века под влиянием экономической концепции, получившей имя монетаризма. Типичным экспериментом в этом духе было правление Пиночета в Чили и попытки осуществить что-то подобное, прежде всего, в других странах Латинской Америки, а теперь и в Соединенных Штатах. 

       Тогда я вспомнил, как в самом начале 90-х годов в Лондон приезжали экономисты из Москвы, и многие из них оказались поклонниками Пиночета. Они так и говорили: нам нужен Пиночет. Кажется, они его и получили. Или? 

       Мою статью про Гитлера и другие работы для "Нового времени" смотрите на сайте kustarev-gto.com. 

       Читатель, разуй глаза!

 

АДОЛЬФ ГИТЛЕР. ТРИУМФ ДО ПОРАЖЕНИЯ

Если бы не Холокост, Война и Нюрнберг... Национал-социалистическая идея и ее фюрер

       На лондонском рынке “Кэмденлок” можно купить футболку. На ней изображен Гитлер с правой рукой на взлете. И написано: “Тур по Европе 1939 - 1945”. Стоит 5 фунтов. В табачно-газетных киосках за 2 фунта можно купить альбомного типа книжку. В ней любопытные найдут множество картинок и материалы к таким темам: почему Гитлер так не любил евреев? Правда ли, что он убил свою племянницу? Собирался ли Гитлер сжечь Париж? И т.п. 

       Итак, живая история кончилась, и началась мифология. В памяти масс Гитлер уже не реальная историческая фигура, а что-то вроде фигуранта из античной мифологии. На очереди комиксы и мультфильмы. Мифологический Адольф Гитлер - главный злодей человечества. На Гитлере - клеймо Антихриста. Клеймо это не смыть. 

       И все же попробуем увидеть, что за этим клеймом. В Гитлере воплотилась судьба нескольких поколений европейцев. Эпоха. Это - мы сами. Адольф Гитлер был один из нас.

Лавина начинается с маленького камушка

       Обывателя всегда мучил вопрос, был ли Гитлер “великим человеком”. Нацистская пропаганда провозгласила его Великим. Его деятельность имела геологические масштабы. В то же время обыденное сознание, особенно интеллигентное сознание, инстинктивно отказывается признать его величие. Гений и злодейство? Нет, несовместимы. Или это был злой гений? Ложная проблема. Гитлер не был великим. И не потому, что он был, как принято считать, воплощением зла. Просто таких великих вообще не бывает. Все репутации завышены. Осознавшая себя личность по инерции склонна к мании величия. Она создает мысленный идеал Великого человека, после чего надеется сама приблизиться к этому идеалу. Всем это сделать не удается. Но вакансия всегда заполнена. Если это не Гитлер или Сталин, то Пушкин или кто-то из Пугачевых, какая-нибудь Мадонна. Если на концерте поп-звезды присутствует 1 миллиард телезрителей, то величие этой звезды кажется пропорциональной этому миллиарду. Если в результате правления Гитлера погибли 35 миллионов человек, то кажется, что он был-таки сверхзлодеем. Но это иллюзия. Лавина начинается с маленького камушка. Ядерную катастрофу может начать простой полковник нажатием кнопки. На имя Гитлера просто бросает яркий свет грандиозная трагедия Европы ХХ столетия. И этот свет - слепит.

       На самом деле обстоятельства, в которые попал Гитлер, намного масштабнее и интереснее его самого. Но на этот раз нас занимает именно он сам. Итак, великим его можно не считать, но не следует впадать и в другую крайность. Гитлер отнюдь не был ничтожеством. Он был человеком значительно выше среднего. У него была глубокая политическая интуиция, превосходные стратегические способности, замечательная память, умение точно и убедительно излагать свои мысли. Он был действительно блестящим оратором и обаятельным человеком, даже магнетическим. Гитлер умел нравиться и производить впечатление. Имел успех в салоне, был salonfahig, как говорят немцы. В салоне и началась его карьера - там на него обратили внимание старые дамы.

       Часто говорят, что Гитлер был бездарным художником. Это неправда. Есть много свидетельств, что Гитлер был, наоборот, талантливым художником с задатками серьезного архитектора. Легко смеяться над его склонностью к монументальной пропаганде, но на самом деле его архитектурные и планировочные идеи были достаточно глубоки и современны. Он бросил живопись не потому, что не справился, а потому что его увлекли более интересные вещи.

       Интеллигентность Гитлера несомненна. Вернер Мазер тщательно изучил круг чтения Гитлера. Получается, что Гитлер обладал широкой эрудицией по части философии, политической истории и искусств. Это были не слишком систематические знания, но отнюдь не убогие. У Гитлера был острый ум и сильная воля к суждению; он читал много и с толком для себя.

       Интеллигенция открещивается от Гитлера, списывая его в мелкие буржуа, то есть в мещанство. На самом деле Гитлер был плоть от плоти европейской интеллигенции - гуманитарной, эстетствующей, романтической. Гитлер, конечно, не принадлежал к культивированному городскому патрициату, то есть к той буржуазной интеллигенции (или культурной буржуазии), которую символизирует (прежде всего для нас русских) импозантная фигура Томаса Манна или (в еврейском варианте) банкира и искусствоведа Эби Варбурга. Гитлер принадлежал к другому варианту интеллигенции - беспокойной, богемной, отчужденной интеллигенции. Но именно она была в то время многочисленна, социально неустойчива, возбуждена и в результате политически активна и влиятельна.

       Ее вражда с буржуазной (патрицианской) интеллигенцией была одним из главных социальных конфликтов эпохи. В этом конфликте легче всего обвинить пролетаризованную интеллигенцию с ее якобы неоправданным гонором. Но и патрициат был не без греха. Именно его сословное высокомерие и тяжеловесный профессиональный снобизм подавляли талант и художественно-умственные поползновения массы самоучек. Макс Вебер в те времена говорил, что профессиональные богатеи-грамотеи не могут себе представить, как это будут заниматься общественно важным делом те, у кого они не принимали экзаменов. 

       Гитлер и иже с ним не могли пробиться через буржуазно-академические цеховые барьеры, ненавидели лицензированных бюргеров и гелертеров. Эта ненависть придавала им энергии и объединяла их с народом. Гитлер хорошо изучил “науку ненависти” и понимал в ней толк; он был виртуозом ненависти. Особенно в молодые годы. По энергичной формуле его биографа (Вернер Мазер): “Он ненавидел все - беспощадно”.

       Свою ненависть к буржуазии и ее прислужникам он перенес на политическую систему, которую считал их детищем и инструментом их господства. Тут он вполне разделял конституционные взгляды старой консервативной политической элиты школы Бисмарка. Он считал парламент бессильным сборищем партийных клик, а парламентариев самовлюбленными и безответственными болтунами, оторвавшимися от народа.

       Но, конечно, особенно бросается в глаза его пресловутая и гротескная ненависть к евреям. Ищут ее корни. Говорят, что он испытал чувство брезгливого страха при виде венских хасидов или что в школьные годы его пути пересеклись с философом Витгенштейном, которому он завидовал, но все это неподтвержденные пустяки. Впрочем, обе эти полулегенды помогают понять, так сказать, фактуру гитлеровского антисемитизма. Витгенштейн был баловень судьбы - богат и систематически образован (еще один Эби Варбург). Был он или не был личным объектом ревности Гитлера, именно этот тип вызывал особую ненависть интеллигентов вроде Гитлера. А карикатурные ортодоксы из гетто для внешнего наблюдателя прямо-таки воплощали популярное в интеллигентской среде представление о человеческой мелюзге как массе насекомых. Их потом и отправляли без разбору в газовые камеры. Витгенштейны заблаговременно разбежались кто куда. Это все без труда реконструируется. 

       Но вот истовость его антиеврейской веры все-таки не тривиальна. Можно думать, что она объясняется общим “тонусом ненависти”, которую Гитлер и его друзья так в себе настойчиво культивировали. Но можно предположить, что это был вообще даже не эмоциональный антисемитизм, а следствие его сугубо теоретического социал-дарвинизма. Он убедил себя в том, что лишних людей так или иначе надо будет устранять, и оказалось удобно начать с евреев. Во всяком случае, они первыми попались ему на глаза, когда пришлось подбирать кандидатов в жертвы.

Опасные дефекты характера

       Чего только не рассказывают про Гитлера как извращенца и психопата. Конечно, его эмоциональная жизнь была сильно нарушена. Он был склонен к истерикам (возможно, следствие отравления газами на войне). Но по всем признакам он был скорее невропатом, чем психопатом, а точнее, даже социопатом - согласно принятой теперь терминологии. То есть он не умел сочувствовать другим и плохо отдавал себе отчет, каковы могут быть последствия его действий для других людей. Ему было свойственно подгонять реальность. под, свои психологические потребности и думать, что все обязаны считаться с ним и его суждениями.

       Все это - опасные дефекты характера, даже пороки, хотя профессиональному военному они как раз нужны позарез. Однако в наше время, когда люди стали, чуть что, обращаться к психотерапевтам, а также охотно рассказывать всем на свете интимные подробности своей жизни, мы имеем возможность убедиться в том, что многие так называемые отклонения от нормы человеческого поведения столь обычны, что даже уже не вполне ясно, что норма, а что отклонение. Даже рассказы о мазохизме, импотенции и мастурбациях Гитлера вроде бы никого теперь не должны поражать. В самом деле, с кем не бывает? 

       В те времена, конечно, все это еще не было так банализировано, и, вероятно, Гитлер, как и многие другие, сомневался в своей полноценности, и это само по себе перенапрягало его психику и толкало на путь компенсации предполагаемой неполноценности. Но опять-таки и это не редкость. Тут, вероятно, универсальный источник энергии социальной активности. Расхожая мудрость уверяет нас, что подобные люди не должны бы попадать на ключевые позиции в обществе. От них много беспокойства и вреда. Напрасные хлопоты. Похоже на то, что на ключевые позиции только такие люди и попадают, в особенности в динамичном обществе, в эпоху трансформации и повышенной вертикальной мобильности. Так называемые нормальные люди прячутся и обрабатывают свой огород, а не рвутся в партийные лидеры. Гитлер не был исключением. Его социальный характер и биография были, напротив, достаточно стереотипны для народного трибуна нашего века.

       Не было ничего необычного и в его взглядах. Он исповедовал весьма распространенный в то время вариант типично интеллигентской общественной философии. Во-первых, он был социал-дарвинистом. Он верил в естественный отбор. Он был убежден в том, что выживает сильнейший. Гитлер был также мальтузианцем. Он боялся роста населения, считая при этом, что условия жизни должны улучшаться, а это означает, что на земле места всем не хватит. Нетрудно заметить, что тут он просто доводил до логического конца взгляды экономического либерализма: конкуренция - это все.

       Но в отличие от либералов Гитлер не склонен был считать, что конкуренция идет между индивидами. Жизненной реальностью для него был не индивид, а народ. Гитлер не просто ставил интересы народа выше интересов индивида; он считал, что никакого индивида попросту нет. Точнее есть, но их немного. Это - такие, как он. Масса людей не расчленяется на личности. Человек массы не способен к размышлению и к самостоятельности. Масса - женского рода. Массой надо манипулировать.

       Стало быть, получалось, что народ - это все. А масса - ничто. В чем же разница между народом и массой? Вот в чем: народ - это масса, возглавляемая естественной аристократией духа; Гитлер, конечно, считал себя таким духовным аристократом. Чтобы не оскорблять собственный народ, Гитлер переносит свою высокомерную ненависть к массам на евреев как массу и славян как массу, но это лишь прикрывает его отношение к простонародью вообще. Позиция удивительно характерная для отчужденной европейской интеллигенции. 

       Оксфордский историк литературы Джон Кэри несколько лет назад опубликовал книгу “Интеллектуалы и массы”, где привел многочисленные свидетельства поразительного сходства между убеждениями Гитлера и... английских модернистов от Гиссинга до Вирджинии Вулф и Уиндэма Льюиса. Вывод Джона Кэри выглядит скандально. Утверждение, что идеи Гитлера были пошлы, непродуманны и отвратительны, пишет Джон Кэри, можно принять лишь при условии, что мы скажем точно то же самое об идеях, влиятельных в среде английских интеллектуалов первой половины века. Мы могли бы добавить, что это относится и к европейским, и к российским интеллектуалам в той же мере. Джон Кэри заключает: “Трагедия Mein Kampf не в том, что эта книга - отклонение от нормы, но в том, что она плоть от плоти европейской интеллектуальной ортодоксии”. 

       Надо ли говорить, что книга Джона Кэри вызвала страшную двухнедельную бурю в английской прессе, после чего ее уже никто не вспоминал...

“Я национализирую людей”

       Если у Гитлера была мания величия, то она коренилась в мании величия самозванной “духовной аристократии”, так громко заявляющей о себе с конца прошлого века. Можно считать, что Гитлер почерпнул ее у Ницше, но, с другой стороны, Ницше был рупором того культурного типа, к которому принадлежал и Гитлер (между прочим, по сведениям Вернера Мазера так и не удалось точно установить, что именно Гитлер заимствовал у Ницше). Теория “великого человека” проистекала из типично интеллигентского интенсивного переживания собственной значительности. 

       Во времена позднего модерна теория Сверхчеловека висела в воздухе. Но веру Гитлера в собственное величие, казалось бы, подтверждал его жизненный опыт. Он легко подчинял людей своему влиянию. Его способность возбуждать аудиторию (толпу) речами обнаружилась довольно поздно и была для него самого полной неожиданностью. Кроме того, в течение двенадцати лет он шел от успеха к успеху. То ли он все время принимал правильные решения, то ли ему сказочно везло, но так или иначе все расступались перед ним.

       Кстати, забавна одна историческая деталь. В свое время Наполеон провел несколько дней в австрийском городке Браунау на границе с Германией. Через несколько десятков лет эти же комнаты снимал отец Гитлера Алоиз Шикльгрубер. Там Гитлер и родился. Смешно, правда?

       Убеждения Гитлера были философскими - по содержанию и по стилю. Историк Джон Лукач считает, что Гитлер был воплощением типично немецкого “детерминистского идеализма”. Но у Гитлера была и страстная жизненная философия, чрезвычайно нагруженная догматическим эстетским морализаторством, что кажется несколько странным для вдохновителя газовых печей, но на самом деле закономерно. И тут он был типичным интеллигентом. Интеллигенция роковым образом тяготеет к жизненной философии, эстетизму и морализаторству, пренебрегая социальной и экономической проблематикой. Всегда считалось, что и Гитлер не испытывал к ней никакого интереса. Но теперь обнаруживается, что как раз в этом отношении он все же отличался от гуманитарной интеллигенции. Вообще нацизм и Гитлер были заняты не только подготовкой к войне и искоренением евреев. Они были заняты теми же проблемами, что и все другие партии и движения того времени. И для них центральной была проблема частной собственности и обобществления производительных сил.

       Гитлер не считал, что частная собственность священна. Она осмысленна - это другое дело. Ее осмысленность в том, что человеку должно принадлежать созданное его собственными усилиями. Успешный предприниматель должен оставаться хозяином производства, которое он создал. Собственник, таким образом, не ставится вне закона. Но Гитлер полагал, что интересы народа - прежде всего. И государство имеет право требовать от собственника-предпринимателя, чтобы он действовал в интересах народа. Только если это не удается, государство может забрать производство себе.

       Гитлер как-то предложил очень эффектный и, может быть, очень глубокомысленный (хотя и весьма туманно-абстрактный) тезис: “Зачем национализировать производства? Я национализирую людей (Menschen)”. При разработке конкретной политики это вылилось в чрезвычайно жесткое регулирование частного капитала. Тезис как будто обещал кое-что более многозначительное, хотя так и осталось неясно, что именно.

       Среди рассуждений Гитлера на эту тему можно найти апологию единоличника, неприятие акционерной собственности и ренты (паразитический капитал и в этой связи - опять евреи), нежелание мириться с частной монополией. Очень интересны попытки Гитлера стимулировать частные производства через конкуренцию со стороны государства. Яркий пример - легендарная фирма “Фольксваген”. Частные фирмы, производившие автомобили, отнеслись к идее дешевого народного автомобиля без энтузиазма. Они считали, что это не сулит им экономического успеха. Тогда Гитлер создало государственную фирму.

       В сущности, Гитлер строил смешанную экономику, хотя его влечение к ней было несколько более инстинктивно, чем рационально. Его душа разрывалась пополам. Гитлер любил и частного предпринимателя и государство. Они не думал окончательно выбирать между ними. Во всяком случае, не решался. Он на самом деле предполагал их комбинировать. Как это выглядело бы, если бы нацистский режим существовал долго, мы не знаем. Но, если мы не испугаемся, мы можем предположить, что нацисты продолжали бы поддерживать смешанную экономику, каковая и оформилась после войны и поражения уже без их участия при поддержке как христианских демократов, так и социал-демократов. За всей громоподобной популистской какофонией скрывался тот же самый социально-экономический проект: солидаризм - вэлфэр - национализация естественных монополий - регулируемый рынок. При нацистах даже были заметны некоторые элементы кейнсианства, хотя, вероятно, и стихийные.

Третья платформа

       Но скорый и бесславный конец исказил ретроспективу гитлеровского режима. Главным победителем оказался Советский Союз, сам считавший себя революционной силой. Все соглашались с этим - и друзья, и враги революции. И поражение нацистской Германии выглядело как поражение контрреволюции. С новыми исследованиями эта простая картина теперь усложняется на глазах. Все чаще высказывается мнение, что национал-социализм был тоже революционной силой. Разные авторы говорят о социальной, о культурной, о консервативной, о нигилистической революции... О революции нового типа и о революции, продолжающей традицию Французской революции...

       Раньше преобладало мнение, что Гитлер был в плену у всяких ретроградных утопий. Мечтал о возвращении к ремесленно-крестьянскому хозяйству, например. Хотел обратно закрепостить женщину. Но оказывается, что Гитлер чаще и настойчивее говорил о другом - модернизации. Гитлер думал об американизации и профессионализации, о моторизации, об урбанизации германского мира. Он смотрел вперед, а не назад. Он был в высшей степени современным человеком. А в социальной сфере он был серьезно озабочен тем, чтобы всем предоставить равные возможности и установить в обществе тот уровень социального равенства, который в свою очередь обеспечит равные возможности для реализации равных талантов. В англосаксонском мире такие взгляды называют либеральными.

       Гитлер, конечно, оказался в союзе с консервативно-националистическими силами в Германии. Но это не был просто тактический союз. Он сумел их увлечь в свой революционный порыв, предложив идеологию национал-социализма. Традиционные консерваторы спохватились, только когда стало ясно, что война проиграна. Но Гитлер был с самого начала не “их человек”. Гитлер был революционер нового типа: “революционер-популист демократической эпохи” (по выражению Джона Лукача).

       Коминтерновская версия, будто Гитлер был мелким бандитом на содержании у германского крупного капитала, не соответствует действительности. После Нюрнберга Москва продолжала ассоциировать с нацизмом всех, кого хотела скомпрометировать. Например, баварского правого народника Франца Йозефа Штрауса. А тот со своей стороны уверял, что Гитлер в глубине души был марксистом, чтобы скомпрометировать Москву и немецких социал-демократов. Это был совсем вздор. 

       На самом деле идеологией Гитлера был национал-социализм. Гитлер соединил эти два слова не в демагогических целях. Он на самом деле считал, что социализм может быть только национальным. Социализм - это коллективизм. О каком же коллективе может идти речь, если не о нации? Гитлер полагал, что в классовой борьбе не победит ни буржуазия, ни пролетариат. Изнуренная этой борьбой нация может только погибнуть. Нужна “третья платформа”. Позднейший и наиболее “академичный” исследователь Гитлера Райнер Цительман приводит множество пассажей из речей и разговоров Гитлера, из которых видно, что Гитлер был одержим идеей преодолеть традиционную распрю между “левыми” и “правыми”. Сам он не хотел быть ни тем ни другим. Его революция была национал-социалистической. 

       Эта революционная идея оказалась более живучей, чем интернационал-социалистическая. Революционные движения третьего мира все были в сущности национал-социалистическими. Уже при жизни у Гитлера были почитатели в Индии (Неру), в Египте (Насер), не говоря уже о Латинской Америке. Настоящая национал-социалистическая революция началась в третьем мире, однако после войны, и на ее знаменах вместо Гитлера появилось московское политбюро, и называлась она национально-освободительной. 

       Но этот интригующий зигзаг истории мы не будем теперь обсуждать; нас интересует только сам Гитлер. Так вот, он оформил национал-социалистическую идею. И если бы не Холокост, Война и Нюрнберг, у Гитлера был бы сейчас совсем другой образ. Как говорил его биограф Иоахим Фест, если бы карьера Гитлера кончилась в 1938 году, он остался бы в истории как один из самых блестящих деятелей в истории Германии.

Магнит войны

       Но Гитлера никто не остановил, и сам он вовремя не остановился. Или иначе: он был решительнее других - что у всех было на уме, у него было на деле. Его представления о народе как органической сущности требовали отсечь от тела народа больное и чуждое. Он это сделал. Его представления о жизненном пространстве требовали экспансии, и он - вполне в духе времени - пошел на войну.

       Как мог Гитлер так рисковать? Он презирал трусливых политиков и был сам хра-

брым человеком. Но был ли он азартным игроком? Скорее, Гитлер был уверен, что он ничем не рискует - при всей своей перманентной возбужденности он не отличался большой силой воображения. Он шел от успеха к успеху. Европа стала его легкой добычей не только потому, что Германия была так сильна, а потому что во всей Европе преобладали настроения, очень близкие к его взглядам. Все, казалось, подтверждало, что он на правильном пути. Но союз англосаксонского либерализма и русского коммунизма оказался ему не по зубам. И такое впечатление, что он эту комбинацию просмотрел. Хотя не должен был просмотреть. Ведь как национал-социалист, он боролся и с интернационал-капитализмом, и с интернационал-социализмом. Он сам спровоцировал этот союз. Странно и не очень понятно.

       Если не считать, что магнит войны притянул к себе Гитлера, не дав ему как следует подумать. И это произошло из фундаментальной двойственности его мировоззрения. Еще в 1932 году главный соперник Гитлера за лидерство в национал-социализме Отто Штрассер говорил, что Гитлеру придется “ускользнуть в войну”, чтобы уклониться от выбора между “реакцией” и “революцией”. Похоже, что так и произошло.

       ...Эта заметка - о Гитлере. Не о национал-социализме. И это не исторический очерк. Мы лишь слегка коснулись жгучих вопросов. Можно ли себе представить нацизм без Гитлера? Нацизм без войны и ксенофобии? Это волнующие вопросы. В историческом опыте нацистской Германии под водительством Гитлера как будто была неотвратимая логика. Но можно ли избежать ее повторения? Есть много людей, которые готовы соблазниться формулой национал-социализма, надеясь на то, что на этот раз обойдется без эксцессов. Пугать их, указывая на то, что это напрасная надежда, бесполезно. Если их тянет к национал-социализму, то они все равно уговорят себя, что при их участии в этом деле все будет культурненько. В то же время кого национал-социализм отталкивает, того он отталкивает и в стерилизованном виде - без немецко-нацистского прецедента с его людоедкой агрессивностью. Центристский популизм для многих неприемлем сам по себе. 

       Ответ на упомянутые жгучие вопросы был бы желателен не ради того, чтобы кого-то переубедить. Переубеждение убежденных всегда артель “Напрасный труд”. И тем не менее ответ желателен, потому что хотелось бы знать, к чему нам готовиться. Эпоха национал-социализма не кончилась. Не исключено, что она еще только начинается. Так как же нашему брату быть - брать зонтик? не брать зонтик?

Хрислам - религия будущего?

       Это одно из самых моих любимых изделий. До сих пор не могу нарадоваться, как ловко я парафразировал поэму "Двенадцать" Блока. Также большой удачей я считаю то, что вспомнил в этой связи замечательный роман Гилберта Кита Честертона "Перелетный кабак (The Flying Inn), где он рассказывает про старую добрую Англию, куда истеблишмент решил импортировать ислам. И по сей день удивляюсь, почему англичане про него забыли. Я еще не видел, чтобы вспоминали, по крайней мере, в магистральных медиа в связи с бесконечными препирательствами по поводу грозящей нам исламизации.   

       Впрочем, один раз таки вспомнили. Это сделал колумнист "Дейли Телеграф" Чарльз Мур. Сам он явно роман не читал. Это видно из того, что он приписал инициативу исламизации Англии какому-то "леваку" (lefty), тогда как у Честертона это был благонравный консерватор. Косвенно это подтверждается еще и тем, что Чарльз Мур ссылается при этом на Дэниела Пайпса, который специализируется по Израилю и Ближнему Востоку. Теоретически Пайпс мог наткнуться на "Перелетный кабак" сам, но я подозреваю, что книгу ему подсунул его папаша Ричард Пайпс, маститый специалист по русской истории и советолог. Но откуда же старый Пайпс узнал про этот роман, ведь Честертон лежит совсем в стороне от его интересов. 

       И тут я сделал, разумеется, совершенно произвольный, но лестный для себя вывод - он читал мою статью в "Новом времени". Это вполне допустимо, потому что Пайпс очень добросовестно следил за российскими делами и, кроме того, знал, кто я. Когда Валерий Челидзе в 1989 году опубликовал мою самую первую статью об одной из русских штудий Макса Вебера, Пайпс тут же откликнулся на эту публикацию и прислал оттиск своей статьи 1955 года на эту же тему. 

       В заключение замечу, что версию своего эссе про хрислам я публиковал когда-то в "Новой газете". На нее было много откликов, и я просмотрел первые штук 20. Там мое сочинение обзывали "полным бредом", а меня самого "идиотом". Из этого я заключил, что статья получилась хорошая и интересная. И далее следует она сама (опубликована в "Новом времени" в 2002 году; другие статьи из этого журнала см. на сайте kustarev-gto.com). 

       Читатель, разуй глаза!  

ПАРОЛЬ: "ХРИСЛАМ"

Ответ: "Христос акбар!" Появление в недалеком будущем такой формулы становится все более и более вероятным 

       «Призрак бродит по Европе. Укрепляйте блиндажи, нынче будут грабежи. Нажимая на курок, впереди толпы – пророк». Так нас пугают джихадом и десантами самоубийц. Эта опасность, надо думать, сильно преувеличена. Но вот другой вариант: «Прекращайте кутежи, надевайте паранджи». Это уже более вероятно.

Абсолютное обнищание

       Предстоит ли нам исламизация? Дурацкий вопрос? Никак нет. Люди с воображением, способные чувствовать атмосферу постмодернизма, вообще не должны бы отвергать с порога какой бы то ни было разворот истории. 

       Перспективы религии надо оценивать в связи с новым витком социального 

расслоения в мире. Это теперь глобальный процесс, и речь идет о так называемой «новой бедноте». Происходит то, что в свое время предвидел Маркс, когда говорил об «абсолютном обнищании». В его время и несколько позже эта знаменитая теорема не оправдалась и подверглась насмешкам. Но на самом деле тенденция к абсолютному обнищанию вполне реальна. Время от времени она оживляется и каждый раз может дойти до крайности, если ее не перекроет что-нибудь другое. 

       Есть все основания полагать, что нынешний виток абсолютного обнищания намного внушительнее, чем предыдущий. В конце ХХ века почти у миллиарда населения за 20 лет понизился уровень жизни. То есть, попросту говоря, этот миллиард сегодня потребляет меньше, чем вчера; даже ест меньше и соответственно вымирает быстрее. Подчеркнем для невнимательных читателей: это абсолютное обнищание, а не относительное. Я уже не говорю о том, что и относительное обнищание будет скоро выглядеть очень небезобидно. Если женщины на севере будут до ста лет выглядеть, как Джоан Коллинз или Алла Пугачева, а мусульманки будут терять форму, скажем, к семидесяти годам, то чувства по этому поводу будут, надо полагать, не слабые. 

       Допустим, что и на этот раз в конце концов абсолютное обнищание будет остановлено, как это было в Европе и Северной Америке в середине ХХ века. Но в любом случае этот виток может продлиться значительно дольше, чем предыдущий, может быть, пару столетий, а это уже отрезок времени, способный вместить весьма длительные культурные трансформации, например, возвращение религии.

       Религия, как известно, это опиум народа и всегда утешала несчастных и слабых в их земных горестях и лишениях. Религия – мировоззрение бедных и отверженных. Секулярные интеллектуалы привыкли считать, что религия – это нечто средневековое. Это верно. Европейское Средневековье было не просто религиозным, а религиозно экзальтированным. Визионерски религиозным. В  Средние века, говорят, масса людей глубоко лично переживала «общение» с главными персонажами христианской мифологии, даже «воочию» видела их. 

Новейшие гипотезы предполагают, что эта экзальтация и видения были «голодными галлюцинациями», иногда поражавшими целые деревни. Но если вы отбрасываете или запираете миллиарды людей в Средневековье, надо ли удивляться, что они обращаются к испытанному способу сохранить себе душевный комфорт, культивируя в себе всякого рода компенсаторные верования. 

       Итак, обнищание создает благоприятную перспективу для экспансии религии. Ну, а теперь перейдем к исламу.

От Поволжья до Ирака

       Новые обстоятельства дают второе дыхание исламу там, где он и так господствует. В зоне ислама живет более 1 миллиарда человек. Для большинства из них ислам просто привычен и не более того. Но в пограничной зоне бушует экзальтированный ислам. Отчужденная исламская интеллигенция разрывается между двумя мирами. Когда вестернизация и секуляризация не приносит мусульманину жизненного успеха, он становится мусульманином вдвойне и, главное, начинает придавать своему мусульманству героический и романтический смысл. Для него оборонительное стремление настоять на своем всегда потом переходит в прозелитизм и экспансию.

       Парадоксально, но этот революционный синдром приводит фундаменталистов к неоформленному, но вполне функциональному союзу с властными элитами в исламских обществах. Последние заинтересованы в том, чтобы народ остался в религиозно-наркотическом тумане. Так им легче управлять. Революционная агрессия в исламском мире оказывается религиозно стилизована и направлена в сторону Запада, а у себя дома с помощью религиозного дурмана народ держат в ежовых рукавицах богопослушания («ислам» и означает «покорность») и шариата. 

       Но можно рискнуть и предположить, что ислам имеет неплохие шансы подмять под себя и неисламские зоны. Даже в Европе. Прежде всего полезно помнить, что ислам в некотором смысле европейская религия. Остается исторический исламский клин на юго-востоке Европы: Турция, Албания, Босния, не говоря уже о российском Кавказе и Поволжье. Сюда же, вероятно, уместно отнести Левант и, по крайней мере, большие города Магриба.

       Но, конечно, гораздо важнее иммигранты-мусульмане. Их много во всех крупных городах Европы, где возникают специфические версии евроислама. Здесь мы видим как наиболее воинствующих фундаменталистов, так и, наоборот, наиболее склонных к компромиссам модернистов. Надо думать, что если речь идет об исламизации Европы, то главными ее агентами оказываются именно они. Исламизация главным образом связана с самой иммиграцией и большим естественным ростом населения в мусульманской общине. 

       Но, конечно, наибольшее любопытство у нас должно вызывать обращение христиан в ислам. Этот процесс не назовешь массовым, но он и не равен нулю. В Британии за последние 20 лет 10-20 тыcяч человек стали ренегатами. В США, говорят, только за два месяца после 11 сентября в ислам обратились 34 человека, в основном афроамериканцы.

Обращенцы

       Подавляющее большинство обращенцев – женщины, вышедшие замуж за мусульман. Для Германии это соотношение составляет 4:1. Этот вариант вряд ли сам по себе способен превратить Европу в мусульманский регион, но он создает некоторый прецедент, на который могут опираться пропагандисты ислама. 

       Другой отряд потенциальных ренегатов – всякого рода люмпены. Эти вообще всегда были мишенью любых прозелитствующих конфессий. До сих пор в Европе главными ловцами душ были иеговисты, муниты и новейшие сконструированные (вроде сайентологов) авторитарные христианские секты и церкви, а вот теперь к ним добавились мусульмане. Оказалось, например, что мусульманские вербовщики очень активны в английских тюрьмах. В тюрьме был обращен злополучный Ричард Рид, пронесший взрывчатку на самолет в ботинке. 

       Количественно гораздо менее ощутима другая группа ренегатов, но она имеет харизматическое значение. Это молодые представители интеллигенции. Тут есть несколько ярких примеров. Например, Джо-Ахмед Добсон – сын бывшего крупного лейбористского министра Фрэнка Добсона. Другое громкое имя среди новых мусульман – сын бывшего генерального директора Би-би-си Джона Берта Джонатан. В ислам также обратились дети лорда Скотта, известного тем, что он возглавлял комиссию по расследованию дела о продаже британского оружия Ираку накануне войны в Заливе. В университетах есть несколько специалистов по исламу, принявших ислам.  

       Проповедники ислама особенно гордятся несколькими яркими приобретениями. Самый, пожалуй, знаменитый ренегат в мире был уже ныне покойный Мухаммед Асад. Он родился во Львове как Леопольд Вайс, в конце 20-х годов жил как журналист в Германии, а потом неожиданно принял ислам и добился высокого положения как улем. Верхом его карьеры было представительство Пакистана в ООН. Из недавних сенсаций наиболее любопытным кажется случай итальянского посла в Саудовской Аравии и знаменитого ныне в кино Уилла Смита. Ну и, конечно, все знают Мохаммеда Али (Кассиус Клей) или поп-звезду Юсефа Ислама (Кэт Стивенс).

       Я вовсе не собираюсь кого-то убеждать, что предстоит массовое ренегатство европейцев в ислам, но рискну предположить, что ислам может быть более привлекателен, чем христианство, для тех, кто родился и вырос в атмосфере  атеизма и агностицизма  и теперь помышляет о том, чтобы вновь обрести высокую веру или хотя бы примкнуть к общине, где у него будет такая иллюзия. Ислам также может показаться удобным для политических элит в поисках более эффективного управления массами. С них и начнем.

Семейная жизнь по Честертону

       Европейский консерватизм в комбинации с мертвым христианством не работает. Кризис христианско-демократических партий необратим. В Британии тори при Маргарет Тэтчер совсем разругались с Англиканской церковью. Если уж консерватизм и будет себе искать партнера, то удобнее ислама не придумаешь.

       Эта возможность, хотя и в травестированной форме, всплывала уже однажды в романе Честертона «Перелетный кабак». Я не мог найти его на английском языке. Сейчас его читают, похоже, только в России. Там, видно, был указ любить Честертона. Как его читают русские, мне совершенно непонятно, потому что роман на самом деле маловразумителен и перенасыщен современными Честертону местными колористическими деталями, которых русский глаз не берет, да и не надо. 

       Но так или иначе, я могу привести несколько цитат, не утруждая себя переводом. Вот они: «…мы должны всеми силами оберегать устои семьи и брака... мы хотим, чтобы столь почтенные установления, как мусульманская семья, сохранились в неприкосновенности... Неужели мы ничем не обязаны воздержанию доблестного племени, отвергшего ядовитую прелесть вина?.. Наши западные народы помогли исламу понять ценность мира и порядка. Не вправе ли мы сказать, что ислам одарит нас миром в тысячах домов и побудит стряхнуть наваждение, исказившее и окрасившее безумием добродетели Запада (слабость к спиртному – А.К.)?» 

       Итак, ислам благоприятен для семейной жизни и отучает от пьянства. Кроме того, ислам увлекает нас на путь вегетарианства. Не грубо и не доктринально. Он не запрещает мяса, но делает шаг в этом направлении. И при этом он наследует христианству: «Я, как и мусульмане, высоко ценю мифический или реальный образ основателя христианства и не сомневаюсь, что несообразная и неприятная притча о свиньях, прыгнувших в море, – лишь аллегория, означающая, что основатель этот понял простую истину: злой дух обитает в животных, искушающих нас пожрать их». Запрет есть свинину, оказывается, «...удачно иллюстрирует идею последовательности, как и отношение ислама к вину. Оно подтверждает принцип, который я назвал принципом полумесяца, – постепенное стремление к бесконечному совершенству». 

       Эти достоинства ислама обобщаются так. «Мусульманство в определенном смысле – религия прогресса. Это настолько противоречит и научной традиции, и  общественному мнению, что я  не удивлюсь и не вознегодую, если англичане согласятся с этим не скоро...» Представители народа в романе (англичане и ирландцы) не соглашаются и всячески саботируют новшества, вводимые в 

английский образ жизни центральным персонажем по имени Филипп Айвивуд – политиком из аристократов. Они подозревают его в том, что он собрался объединить христианство и ислам, что будет называться «хрислам». Сам же Филипп Айвивуд так поясняет свою философию: «В нашу эпоху люди все глубже понимают, что разные религии таят разные сокровища». Очень современно – синтез религий и мультикультурализм.

       Честертон свой персонаж придумал для смеха. Его роман «Перелетный кабак» посвящен не столько опасности ислама, сколько угрозе исчезновения «старой веселой Англии» (old merry England), которую он так любил. Но теперь сам принц Чарлз в заботах о сохранении старины (или возвращении к ней) и сельского ландшафта склоняется к некоторым элементам «зеленого» консервационизма. И он же демонстрирует свой искренний и глубокий интерес к исламу (цвет ислама – зеленый). Как монарх, он и должен морально покровительствовать всем своим подданным, но поведение будущего главы Англиканской церкви не просто дань монаршей дипломатии. Оно более многозначительно. 

Заприте женщин дома!

       Христианские фундаменталисты в Америке вроде бы злейшие враги ислама. Но нашлись среди них такие, кто после 11 сентября объявил, что Америке досталось поделом за то, что она впадает в пучину греха. Чем фундаментальнее христианство и ислам, тем они ближе друг другу. Одним словом, хрислам.

       Несовместимость ислама с модерном вроде бы считается доказанной. Но дело ведь в том, что европоцентристское представление о модерне сегодня уже не кажется бесспорным. Образ «второго модерна» гораздо более расплывчат. Альтернативные проекты модерна придают (во всяком случае, на словах) большее значение «духовной» компоненте жизни, демонстрируя некоторое высокомерное пренебрежение к материальным благам и комфорту. Они реабилитируют некоторые стороны образа жизни, которые мы уже привыкли считать архаичными. И они делают возможным комбинирование культурных элементов, что еще недавно считалось совершенно невозможным, поскольку каждая культура, дескать, органично целостна и отторгает чуждые элементы. Это оказывается предрассудком. В потребительском обществе любой «культурный пакт» возможен. Более того, гибридные культуры становятся все более популярны. Их поощряет крупный культур-капитал. Ему это выгодно. Опять хрислам. 

        Но это не все. Ислам поможет снять некоторые проблемы, с которыми современное общество справиться не может, кроме как пожертвовав тем или другим, а то и всем вместе. Например, грядет проблема массовой безработицы. Ислам сильно облегчит решение этой проблемы, заперев женщин обратно в семью. Это ведь удобно-легитимный способ почти вдвое сократить число тех, кому теперь приходится обеспечивать право на труд. Ислам поможет вернуться к семье как к более независимой и замкнутой хозяйственной ячейке. Это поможет ликвидировать социалистически-национальный велфэр, к чему так и так дело идет.  Одновременно оживится и естественный прирост населения. Это, впрочем, палка о двух концах. Сейчас никто не знает, нужно нам больше населения или меньше. Вымирать, впрочем, не хотел бы никто. Это означало бы вытеснение коренного населения Севера не просто пришельцами с Юга, но еще и иноверцами. Да сверх того враждебно настроенными.

       Все это вполне устраивает лево-правый популистский центризм, почти полностью теперь занимающий политическую сцену в Европе. Он очень нуждается в клерикальном элементе, и, как я уже заметил, христианство уже не в состоянии его обеспечить. Христианство скомпрометировало себя уступками науке, медицине и слабому полу. 

«Ты был ли, гордый Рим?» 

       Наследники честертоновского Филиппа Айвивуда делают все, чтобы задобрить мусульманские меньшинства в европейских странах. Отчасти потому, что боятся отчуждения и революционизации мусульманского меньшинства, особенно в условиях, когда оно имеет шансы сильно вырасти за счет иммиграции и новообращенства столь же отчужденной «новой бедноты». Отчасти потому, что нуждаются в арабских деньгах (картину христианских церквей, продаваемых под мечети, нарисовал в свое время Энтони Бёрджес в трагикомической экстраваганце под названием «1985» – очевидный парафраз «1984», дескать, не какого-то тоталитаризма, а ислама надо бояться). Отчасти же здесь просматривается готовность к своей исторической судьбе. Стратегия мультикультуры на самом деле пораженческая. Интересно, что ее настойчиво проводят политические элиты. Народ, как и в романе Честертона, сопротивляется. 

       Тут самое время вспомнить Древний Рим. Империя очень долго сопротивлялась христианам, и не просто сопротивлялась, но и пыталась их сживать со света. Просвещенному и урбанизированному язычески-атеистическому патрицианству христианство казалось порождением диких и нищих масс, бунтом бездомных плебеев против цивилизации. И что же? Как говорил скептически настроенный русский поэт, «ты был ли, гордый Рим?»  

       Сходство с гордым Римом накануне капитуляции перед восточным (!) 

революционным и компенсаторным христианством подчеркивается еще и нынешней волной мусульманских самоубийств, сильно напоминающих мазохистскую жертвенность ранних христиан, бросающих вызов имперскому высокомерию Рима.

       Итак, исламизация зоны христианства как историческая перспектива не совсем невероятная вещь. Если Северу все-таки суждено «религиозное возрождение» (если вам так больше нравится), то вовсе не исключено, что историческая инициатива перейдет от христианства к исламу. Реальность такой перспективы у многих вызовет инстинктивное отторжение как полный абсурд. Это, конечно, не очевидная перспектива, но это и не абсурд.

       Между прочим, не исключено, что только с исламизацией Европы удастся погасить революционизацию ислама. Сегодня ислам – религия сопротивления. Даже если удастся подавить исламский терроризм, что на самом деле вполне возможно, ислам остается главной силой антимодернизации. Попытки сконструировать смягченные формы ислама, адекватные секулярно-западному образу жизни, пока остаются безуспешными. Ссылки на христианство, которому якобы удалась модернистская трансформация, вводят в заблуждение. Ничего христианству не удалось. Нынешнее христианство, сдающее позиции одну за другой, находится в глубоком упадке и полностью утратило влияние в обществе. Сильное христианство Средневековья было не модернизировано, а устранено. Вспышка христианского фундаментализма в рамках религиозного диссидентства и реформации была отчасти агонией, а отчасти парадоксальным переходом (первым шагом) к секуляризации. Так произошло, потому что в западном обществе были силы, способные отказаться от религии. Подобного потенциала секуляризации в коренной зоне ислама нет даже сейчас, и не ясно, возникнет ли он в заколдованном кругу ментальной и экономической архаики. 

       Но вот если бы мусульманами стали постсекулярные европейцы, тогда был бы совсем другой коленкор. Ведь христианство преобразовали до неузнаваемости не первоначальные христиане, а те, кто у них христианство заимствовал или даже украл. Чтобы вывернуть наизнанку ислам, его надо украсть. Тут, похоже, действует правило. Сперва христиане украли Библию у евреев. Потом Рим украл христианство у самих христиан. Кто следующий? 

       Я ничего не предсказываю. Я только пытаюсь вообразить логику возможного процесса. С полумесяцем в зубах впереди Иисус-Аллах. Пароль: «Хрислам!» Ответ: «Христос акбар!»  

Наш «паровоз» вперед летит?

У нас на дворе всенародный праздник - выборы в единственную и неповторимую великомудрую Госдуму. Всякие негодники насмехаются: они уверяют, что в российском пространстве нет политических партий. Но как они не правы! Можно сказать, попали пальцем а небо. Политические партии в России процветают. Ведь в архиве самого Лемюэля Гулливера, недавно вернувшегося из путешествия в эту уникальную цивилизацию, обнаружены свидетельства прямо противоположного.

       После того как в России разрешили бесцензурные карнавалы и свободное предпринимательство, политические партии стали появляться одна за другой. 

       Еще в недрах старого режима, когда политическая активность могла быть только антирежимной, зародилась «партия россиянского возмущения» (сокращенно ПаРоВоз - «паровоз»). Но она оказалась в затруднительном положении, когда не стало режима, которым каждый порядочный россиянин должен был возмущаться, если хотел, чтобы ему подавали руку другие россияне, считавшие себя порядочными на том основании, что они возмущались режимом, который должен был вызывать естественное возмущение у каждого, кто считал себя порядочным человеком. 

       В новой исторической обстановке трезвые головы в партии призывали пересмотреть партийную платформу, но их голос не был услышан. Ядро партии, привыкшее и умевшее только обличать и разоблачать, продолжало либо пинать ногами мертвого крокодила, либо показывать язык новому режиму и при случае кусать его за лодыжки, уверяя себя и всех, что это тот же самый крокодил в маске (в шкуре) слона. Оно само не заметило, как оказалось в роли гернералов без армии.

       Но свято место пусто не бывает. На опустевшей было сцене появилась партия с позитивной установкой. Она стала называть себя «партией россиянского возрождения» (сокращенно «паровоз»). Как позднее оказалось, в нее вступили все те, кто состоял когда-то в предыдущей партии «паровоз». Она имела такой большой успех, что захватила почти все места в парламенте. 

       Но это имело неожиданный результат. Убедившись, что партия «паровоз» никому больше не дает ходу, россияне все меньше стали ходить на выборы. Обществу грозила полная политическая апатия. Некоторые нервные люди стали упрекать граждан в политической инфантильности и создали новую партию – «партию россиянского возмужания» (сокращенно «паровоз»). Потом от нее отделилась «партия россиянского возбуждения» (сокращенно «паровоз»). Эти партии большого успеха не имели и через некоторое время оказалось, что в них состоят главным образом остатки «возмущенцев», не успевших вовремя примкнуть к «возрожденцам». 

       Между тем, новые партии продолжали возникать. Появились «партия россиянского возобладания» (сокращенно «паровоз»), «партия россиянского вознесения» (сокращенно «паровоз»), «партия россиянского возликования» (сокращенно «паровоз») и даже «партия россиянского возлияния» (сокращенно «паровоз»). 

       Политическая жизнь в России была напряженной и насыщенной, полемика между партиями громкой и содержательной. На мелочи полемисты не разменивались. Партии «паровоз», «паровоз», «паровоз» и «паровоз» обвиняли партию «паровоз» в монополизации власти и места в масс-медиа. Партия «паровоз» со своей стороны обвиняла партии «паровоз», «паровоз» и «паровоз» и в особенности партию «паровоз» в клевете на партию «паровоз». Партии «паровоз» и «паровоз» обвиняли партии «паровоз» и «паровоз» в том, что они инспирированы и манипулируются партией «паровоз», чтобы оттянуть от них  избирателей. Партии «паровоз» и «паровоз» обвиняли партии «паровоз» и «паровоз» в коррупции, а те их - во взяточничестве и воровстве. Партии «паровоз» и «паровоз» обвиняли партию «паровоз» в том, что она изображает из себя элиту, а на самом деле состоит из серой посредственности. Партия «паровоз» отвечала на это: сами дураки. Наконец, партия «паровоз» намеками, а иногда и без обиняков обвиняла партию «паровоз» в том, что она финансируется из-за границы и используется для подрыва авторитета суверенной россиянской демократии. 

       Особенно принципиальны были споры между институтами опросов общественного мнения. Дело в том, что результаты опросов резко расходились. Например, согласно одному институту, проводившему опросы по заказу партии «паровоз», эту партию поддерживали 78,9% зарегистрированных избирателей. Но другой институт, работавший для партии «паровоз», уверял, что 78,8 % поддерживают эту партию, а ту партию поддерживают только 0.1%.  

       Несмотря на обилие партий и вопреки всем рейтингам, однако, результаты выборов становились все более предсказуемы. Неизменно с большим преимуществом побеждала партия «паровоз». Партия же «паровоз», взявшая было на себя роль второй претендующей на реальную власть, то есть оппозиционной по знаменитому в мире великобританскому образцу, так сильно отставала от правящей партии «паровоз», что на самом дела не могла рассчитывать в будущем прийти к власти. Ее сторонники теряли в нее веру и постепенно она превратилась в маргинальную политическую силу. 

       Тогда она решила блокироваться с другими партиями. Вначале казался возможным союз партии «паровоз» с партией «паровоз», но лидеры никак не могли решить, кто из них будет первым среди равных. К тому же оказалось, что партия «паровоз» хотя и ведет переговоры с партией «паровоз», на самом деле собирается вообще коллективно вступить в правящую патрию «паровоз» в обмен на два министерских кресла. 

       Кроме того в какой-то момент обнаружилось, что ответственные за межпартийные переговоры в партии «паровоз» перепутали партии и вели переговоры с партией «паровоз», думая, что ведут переговоры с партией «паровоз». Когда все это обнаружилось, рейтинг партии «паровоз» и партии «паровоз» понизился еще больше и на роль оппозиции стала выдвигаться никому не известная ранее партия «паровоз». 

       Все это было бы еще не так страшно, но тут начались конфузы на выборах. Партии «паровоз» и «паровоз» обнаружили и, во всяком случае, уверяли, что темные силы манипулируют выборами, и голоса, отданные за партии «паровоз», «паровоз» и «паровоз», приписывают правящей партии «паровоз». 

       Все эти недоразумения постепенно переросли в системный кризис. Он ускорился еще и тем, что постепенно партии перестали отличать сами себя друг от друга и от партии «паровоз». Долго этого никто как-то не замечал, и вдруг у всех словно пелена с глаз упала. Возникла потребность в свежих идеях и знаках. Обессиленные к этому времени партии мало на что тут оказались способны. 

       Обновление началось внутри самой правящей партии «паровоз». В ней наметился раскол на две большие фракции. Одна из них сумела присвоить себе старое название «партии россиянского возрождения» (сокращенно «паровоз), а другая стала себя называть «партия россиянского восстановления» (сокращенно «паровосс») и вот тогда система стала наконец-то по настоящему похожа на достославную великобританскую двухпартийность.   

(По мотивам моей статьи на Chaskor.ru)

 

Не волнуйтесь, бледнолицые

       Миграция с юга стала чуть ли не самой главной темой политической жизни в Европе и Северной Америке - назовем их вместе Новая Атлантида. Ее бледнолицые туземцы в панике, они очень боятся потемнеть и трубят тревогу по поводу предстоящей гибели их культуры. 

       На эту тему в июле 2002 года я написал в "Новом времени" статью "Плавильный котел или война культур" (читай ее на сайте kustarev-gto.com в рубрике "Общество"). Я пытался успокоить бледнолицых. Не надо волноваться, вашей культуре ничего не угрожает. Хотя наверняка цвет кожи у вас к концу века и станет несколько иным. Но те, кто будут жить тогда в Европе, вряд ли сами это заметят. Так что переживать не стоит. 

       Конечно, устройство массы "понаехавших" в Новой Атлантиде будет (уже стало) колоссальной проблемой. И о разных аспектах этой проблемы я писал также в журналах "Неприкосновенный запас" ("Бег на дальние дистанции с барьерами" №1, 2019) и "Социология власти"  ("Хронотоп СССР в контексте социогенеза" №2, 2021) .

       Читатель, разуй глаза!

       А вот две цитаты из статьи в "Новом времени".

       "Мультикультурный идеал строился на предположении, что местной культуре все равно гарантировано полное господство и что инокультурные ниши будут невелики. Еще молчаливо предполагалось, что этнические пришельцы в ответ на благожелательное отношение к их культуре будут тихо и добровольно ассимилироваться, по крайней мере в следующем поколении. И, наконец, надеялись, что народные массы будут столь же терпимы к этническим пришельцам, как и истеблишмент. Ни одно из этих предположений не оправдалось. Доктрина мультикультурности, казавшаяся решением проблемы, на самом деле породила ряд проблем".

       "По данным ООН, в 2050 году Европе нужны будут около 50 млн (а по самому пессимистическому прогнозу 160 млн) пришельцев извне, чтобы поддержать пропорцию 4-5 работающих на 1 пенсионера. Таким образом, иммигрантов надо не гнать, а, наоборот, привлекать. Что как будто бы современные правительства и собираются делать. За дымовой завесой борьбы с нелегалами и фальшивыми беженцами постепенно оформляется селективная иммиграционная политика, ориентированная на импорт мозгов и квалифицированных профессионалов.

       Не есть ли это национальное самоубийство? Можно ли думать, что популяции Севера теперь должны выбирать между поддержанием своей биологической массы выживанием и сохранением своей культурной идентичности? Или это ложная дилемма?"

Об эмбрионах всемирного центра

        Сейчас я хочу обратить ваше внимание на свою заметку в Новом времени, которая называется "Семь плюс один или Восемь минус один?" от 16 июля 2006 года. Ее главная тема может оказаться малозаметной, поэтому я поясняю.

       Должен признаться, что у меня есть мания. Как заядлый космополит, я мечтаю о единстве планеты и постоянно пытаюсь себе представить, как может выглядеть планетарное политическое руководство или, если угодно, всемирное правительство. Я не утверждаю, что оно должно возникнуть, я уверен, что оно неизбежно возникнет само собою в ходе спонтанного социогенеза. 

       На его траектории будут появляться одно за другим эмбрионы такого всемирного центра: они долго будут абортироваться, пока однажды на свет не появится первый младенец. За ним последуют другие, и каждый будет жить немного дольше предыдущего, пока, наконец, не созреет окончательно. 

       Это - образ того, что происходит. А в этой заметке я рассматриваю G8 как один из таких эмбрионов. Сейчас мы видим, что он практически сдох. Россия оказалась не готова к участию в этом эмбрионе. Но мало того, теперь оказывается, что к нему не были готовы и США. Будем ждать следующего эмбриона. Надо полагать, он появится  после нынешнего геополитического кризиса.

       Читайте эту статью в рубрике "Геополитика" на сайте kustarev-gto.com. А вот два тизера к ней:

       "Роль России оказывается без малого роковой в решении общей проблемы энергоснабжения главных районов потребления энергии в мире. Москва сильно контролирует дефицит. Конечно, в условиях рыночной экономики зависимость поставщика и потребителя выглядит как будто бы как круговая зависимость. Но ведь чем больше дефицит, тем меньше шансов у  мировой экономики сохранить рыночный модус. В условиях автаркии и чрезвычайного положения хозяин ресурса получает все возрастающее преимущество над потребителем. Это превращает Москву в ключевой фактор глобального развития на пару десятилетий вперед. 

       И тут возникает вопрос: готова ли Москва к исполнению этой роли? Москва изо всех сил сейчас старается показать, что готова. Нельзя сказать, что ее нынешние партнеры и благонамеренные обыватели всего мира (включая автора этой заметки) так уж радостно готовы в это поверить".

       "Пока вопрос стоит так: удастся ли найти общую платформу в отношениях с Ираном. Роль России тут весьма велика. Но не больше, чем всех остальных заинтересованных сторон. Ее заигрывание с Ираном рискованно, но попытки Буша говорить с Ираном с позиции силы не менее, если не более рискованны".

Министр обороны Белоусов играет дебют Ботвинника

       Недавно я подслушал в ютьюбе разговор Евгения Киселева с Игорем Липсицем, где они заметили, что у министра обороны Белоусова есть идея безупречного госплана, который он надеется составить с помощью новейшего компьютера. 

       Я вспомнил, что с этой идеей носился еще Михаил Ботвинник, знаменитый чемпиона мира по шахматам и доктор технических наук. Он оставался твердым коммунистом и был убежден, что с помощью мощной ЭВМ можно обеспечить успешное тотальное планирование народного хозяйства. Кажется, это не совсем бессмысленная надежда. Искусственный интеллект совершенствуется, и всё еще впереди. 

       Однако есть серьезные аргументы против. Об этом я писал лет 20 назад в колонке для журнала "Деловые люди". Далее - текст этой колонки. Остальные мои колонки для "ДЛ" можно найти здесь же, в разделе Pages. 

       Читатель, разуй глаза!

  

Роковой момент советской экономики: электроника

       Недавно я смотрел биографический телефильм про гроссмейстера Ботвинника. Ботвинник, помимо шахмат, занимался ЭВМ, точнее программами и столкнулся с проблемой: в СССР не было машины, способной использовать разработанные его лабораторией программы. Эта проблема была не случайной. Машины и быть не могло. Потому что в 1967 году Политбюро приняло решение прекратить финансирование разработок ЭВМ (компьютеров) в расчёте на то, что их удастся заимствовать, как тогда выражались, "из-за бугра". Честный коммунист Ботвинник до конца жизни был убеждён, что Политбюро сорвало построение коммунизма. Эта повесть о стратегической мудрости Политбюро циркулировала и раньше, но только из недавнего фильма я узнал все красочные и поистине эпические подробности этого эпизода.

       Тут же я обнаружил в новейшей книге Евгения Ясина "Приживётся ли демократия в России" такое замечание: "Даже весьма серьёзные учёные полагали, что не революция, не глубокий трансформационный кризис, а реориентированное поведение немногих олигархов и высокопоставленных чиновников были причиной падения производства и жизненного уровня в России. Я готов признать, что этот фактор являлся значимым и способствовал углублению кризиса".

       Выходит, что и капиталисты могут делать ошибочный стратегический выбор и надолго направить экономику и всё общественное развитие по ложному пути.

       Читая книгу Ясина и узнавая из телепрограммы подробности фиаско Ботвинника, я вспомнил, что незадолго до этого натолкнулся в одной из колонок многомудрого Джона Кэя (колумнист "Файнэншл Таймс", это имя должно быть известно читателям газеты "Ведомости") на такое крайне интересное рассуждение. 

       Джон Кэй спрашивает: почему рынок победил Госплан? Благодаря мудрости некоторых бизнесменов, например, Билла Гейтса, оказавшегося умнее того "паразита" (deadbeat), который возглавлял Политбюро и решил судьбу советского компьютерного производства. Или благодаря своему плюрализму? Обе гипотезы имеют основания. Вторая, однако, имеет больше оснований. Во-первых потому, что безличный арбитраж рынка позволяет раньше выявить ошибку и, перераспределяя капиталы и связанное с ними влияние, создать условия для принятия новых решений. Во-вторых, потому, что конкурентная среда даёт больше шансов умникам вроде Билла, чем дуракам вроде того "паразита". Если стратегии нескольких плутократов (олигархов) оказываются такими роковыми для экономики, то это значит, что нет конкуренции, нет рынка.

       В юбилейном (тысячном) выпуске журнала "Форчун" собрана целая коллекция удачных стратегических решений, и один пример из этой коллекции красочно это подтверждает. В 1876 году "Вестерн Юнион" не захотел купить патент на телефон у Александра Грэма Белла. Но Америка без телефона не осталась! Проиграл только "Вестерн Юнион". Возникла компания самого Белла (впоследствии "Американ Телеграф энд Телефон" - АТ&Т), навсегда перехватившая у "Вестерн Юнион" рынок средств связи. К слову, сам Белл изобрёл своё устройство в поисках средства для получения сигналов с того света - он был спиритом. Нетрудно представить себе, что с ним и его телефоном сделало бы Политбюро.

       Два других примера более двусмысленны. В 1950 году никому не известный американский статистик Деннинг убедил важных бизнесменов в Японии, что ставку надо делать на качество. Это было как решение Политбюро. В японской экономике господствовали крупные корпорации, и они послушались Деннинга все сразу, как если бы получили директиву Госплана. А в 1964 году руководящий менеджер Ай-Би-Эм Томас Уотсон начал производство компьютеров нового поколения System/360, совместимых со всеми последующими поколениями.

       А в 1929 году, как рассказывает "Форчун", Генри Люс хотел назвать этот журнал "Власть" или "Тайкун". Но Лила Люс сказала: "Форчун" лучше. И дело не в звучании и графике этого слова. "Власть" и "Тайкун" (олигарх) - эти названия намекали на роль личности в экономике, а название "Форчун", означая "богатство" и "удача", напоминает нам о рынке, то есть о невидимой руке. Она может не всё, но очень помогает вовремя исправлять ошибки.

Угроза распада НАТО - сенсация? Как бы не так...

       Это кажется неожиданным, но на самом деле такие разговоры идут давно, просто сейчас скорбноголовый Трамп своими неуклюжими прыжкам и гримасами особо привлек внимание к этой теме. Я обсуждал подобное расхождение США и Европы ещё в 2002 году в эссе под заголовком "Гадание на водах Атлантики" (см. его на моем сайте kustarev-gto.com в рубрике "Геополитика"). Любознательные могут прочесть этот текст от начала до конца, но особенно рекомендуется вторая его половина, начиная с абзаца: 

       "Мыслимо ли расползание Европы и Америки в разные стороны с последующим их противостоянием? Мыслимо ли, что это противостояние не сведется к эпизодическим обострениям экономической конкуренции (от бананов до нынешнего повышения американских тарифов на импорт стали), а станет противостоянием двух систем, о чем все более открыто говорят некоторые левые европейские идеологи?" 

       И в надежде подогреть ваш интерес вот ещё пара цитат. 

       «Противостояние двух систем»? Это ведь уже было. Тогда систему мирового социализма воплощали СССР и пристроенный к нему СЭВ – так называемый «восточный блок». А мировую систему капитализма – США и пристроенная к ним Западная Европа. Теперь больше нет «восточного блока». А «мировой системой социализма» может стать Европейский союз. И тогда Евросоюз потихоньку займет место «восточного блока».

       "Интересно, что у жителей Европы нет даже особого интереса к общей самоидентификации. Как недавно заметил бывший французский революционер-тьермондист, а ныне философ-чиновник Режи Дебре, «европеизм – это одна из светских религий. И не случайно, что ее приверженцами оказываются те, кто утратил свою старую религию – разочарованные левые и сироты христианско-демократической правой». Помимо этих идеологов, ставших лишними, в единой Европе заинтересованы, как считает Дебре, только правящие чиновники, эксперты и их медиатическое (журналистское) крыло". 

Швамбрания и Германия

       Очень скоро Швамбрании придется опять думать о том, какое ей нужно государство. Не лишнее при этом будет обратиться к опыту Германии. Дело в том, что политическая история Германии и Швамбрании после 1918 года выглядит абсолютно одинаково. Ни Германии, ни Швамбрании тогда не удалось решить свои проблемы, поэтому там установилась самая примитивная форма правления - деспотизм. Чтобы понять, какие эти были проблемы и как их надо было обдумывать, полезно ознакомиться с эссе Макса Вебера "Будущая государственная форма Германии". Оно есть на русском языке в книге под названием М. Вебер "Политические работы" (Москва, 2003). Особенно важны разделы 3 и 4, где Вебер обсуждает выбор между федерацией и унитарным государством и между президентской и парламентской республикой. Швамбранец, возьми глаза в руки и читай внимательно! Не пожалеешь - пригодиться.

В «Игры ума» Пьера Буля, написанные еще полвека назад, человечество «играет» сегодня

       Слышно со всех сторон: публика перестает чувствовать разницу между жизнью и спектаклем. Популярный пример: телезрители следят за ходом настоящей войны как за футбольным матчем или автомобильными гонками. Говорят, что этому много помогло появление такого предприятия как «реалити-шоу». Наверное. Корни этого феномена, конечно, глубже, но их обсуждение – дело трудное, и я не стану ввязываться здесь в сложную казуистику на этот счет. 

       Вместо этого напомню, что такой поворот в человеческом поведении был предсказан давно. Это сделал писатель Пьер Буль в романе «Игры ума» («Les Jeux de L‘esprit»). Из разговоров с соседями и собутыльниками я знаю, мало кто реагирует на это неяркое французское имя. Напомню, что этот Пьер Буль – автор «Планеты обезьян». На этот сигнал откликаются все. «Планета» настолько популярна, что заслонила имя своего сочинителя. В результате мало кому известно, что тот же Пьер Буль сочинил еще дюжину романов – один лучше другого. Об одном из них как раз здесь речь. 

       Но перед тем, как сделать вводку к нему, пара слов об авторе. Я скажу то, что вряд ли обычно говорят комментаторы. Во-первых, Буль не чисто французский писатель. Он франко-английский или англо-французский. Есть такое слово «франглэ». Так называется смесь французского с английским. Так вот, Пьер Буль – фраглэ. Таких франглэ немало по обе стороны Ла-Манша, но Пьер Буль - самый яркий член этого клуба. Это во-первых. А во-вторых, Пьер Буль был чертовски умен, что для писателя крайняя редкость. Одновременно, а может быть, поэтому, он был глубокий мизантроп. Отсюда его консервативный скептицизм. В Англии он, безусловно, примыкал бы к тори. На какую партию он ставил во Франции, я не знаю. Подозреваю, что ни на какую вообще. 

       Ну, а теперь к самому роману «Игры ума». 

       В романе Пьера Буля «Игры ума» рассказана следующая поучительная история. В один прекрасный день становится ясна беспомощность политических элит и правительств. Беспорядок в мире достигает возмутительного уровня, а большинство человечества безнадежно увязает в мизерабельном состоянии. Научная элита предлагает все взять в свои руки, и политики, изнуренные своей неэффективной возней, подумав, соглашаются.

       Всемирное правительство создано, и все быстро становится на свои места. Решены проблемы перенаселения, очищена среда обитания, покончено с нищетой. Дела человечества устроены, но, как говорил писатель О. Генри: поначалу казалось, что дельце выгодное, но погодите, дайте рассказать до конца. 

       После некоторой релаксации начинаются проблемы. Происходят все чаще несчастные случаи. Автомобили врезаются друг в друга, самолеты садятся мимо посадочной полосы и так далее. Смертность угрожающе нарастает. Одновременно ученых начинает заботить еще одна проблема, казалось бы второстепенная, но очень для них неприятная: народ не проявляет никакого интереса к науке. Ученым несколько обидно. Ведь наука – такое захватывающее занятие! Ученые вовсе не были элитистами, хотевшими припрятать науку как тайное знание исключительно для своей касты. Они хотели поделиться своим бесценным достоянием со всеми. Но тут-то и обнаружилось, что наука интересует людей меньше всего. 

       Итак, надо было решать две проблемы. Во-первых, растолковать согражданам радости и увеселения науки. Во-вторых, понять, почему люди мрут как мухи без всякой видимой причины – просто, так сказать, на бегу, в результате необъяснимой случайности. Чтобы решить первую проблему, стали читать населению хорошо продуманные популярные лекции. Результат не замедлил последовать, но несколько озадачил ученых.

       Ведущий астрофизик доступно изложил публике свою новейшую концепцию происхождения космоса, галактик и звезд. Публика была в страшном возбуждении, и на астрофизика посыпались вопросы. На разные лады народ спрашивал, можно ли будет с помощью этой теории усовершенствовать гороскопы. Крупнейший математик разъяснил аудитории самые последние достижения теории вероятности. Воодушевленные слушатели и его тоже забросали вопросами. Они хотели знать, можно ли будет теперь рассчитать надежную стратегию в рулетке. 

       Физики, математики, биологи и психологи, грамотно управлявшие миром, призадумались. 

       Между тем психологам удалось установить, почему стало так много несчастных случаев. Обнаружилось, что они, как правило, результат в лучшем случае небрежного отношения к жизни, а в худшем случае – самоубийства. И самоубийства становились все чаще. Постепенно обнаружилась и причина самоубийств – скука. Мир благоустроился, но стал скучен. Людям стало скучно жить. 

       Стали думать, что делать. Главный авторитет отошел к психологам. И психологи придумали следующее. Были организованы соревнование по борьбе без правил. Это был все тот же «кэтч», но с одним нововведением: борьба шла до смертельного исхода – как в сражениях гладиаторов в древнем Риме. В обстановке, благоприятной для самоубийств, готовых принять участие в таких соревнованиях нашлось достаточно. А наблюдать такие соревнования оказались рады все. Были построены огромные стадионы, проводились непрерывные чемпионаты мира и, разумеется, все это транслировалось по телевидению.

       Успех. Кривая самоубийств пошла вниз. Но не надолго. Упадок моральных сил человечества не удалось радикально остановить. Тогда был предложен усиленный вариант того же лекарства. Даже несколько. Принцип был тот же самый: схватка на смерть, но в разных экстравагантных условиях. Например, под водой в аквалангах, или в воздухе, или в лесу и так далее.

       Колористическое обогащение зрелища помогло. Но опять не надолго. Тогда схватки были превращены в групповые. Постепенно перешли к схваткам и с применением оружия, все более изощренного. Стали планировать схватки на несколько дней, на месяц... 

       Нетрудно догадаться, в каком направлении все пошло. Военные операции, транслируемые во всех деталях по телевидению, вытеснили в качестве развлечения все остальное. Ученые наблюдали за этими играми вместе со всеми, но участия в них не принимали. Среди них даже нашлись еретики, сомневавшиеся, что лекарство от массовых самоубийств найдено корректное. Но после некоторых колебаний и они присоединились к авторитетному мнению большинства. 

       Заключительный аккорд выглядит примерно так: всеобщее побоище с применением ядерного, химического и бактериологического оружия. Гибнет к чертовой матери все. И все с увлечением наблюдают собственную гибель. 

       Читайте роман Пьера Буля. Вряд ли он остался не переведен на русский. 

Умер Ален Гринспэн. Ему было 100 лет

       В 2005 г. в журнале "Деловые люди" вышла моя заметка о Гринспэне, тогда еще главе Федерального резервного фонда. На этой должности он проработал без малого 20 лет. В юности он выступал как профессиональный музыкант, что, вероятно, пригодилось ему впоследствии - знатоки уверяли, что он чувствует экономику музыкальным слухом. Другие, впрочем, утверждали обратное, в чем только его не обвиняя. Но речь сейчас не об этом.

Начальник денег – гипнотизёр

       Нет повести занятнее на свете, чем повесть о Гринспэне и кларнете. Кроме шуток. До того, как стать заклинателем денег, Ален Гринспэн готовился к музыкальной карьере. Из него мог бы получиться ещё один Бенни Гудмэн. Но он пошёл другим путём и стал Гринспэном - единственным в своём роде. Он находится во главе Федерального резервного фонда (ЦБ США) с 1987 года. В следующем году ему будет 80 и он уйдёт на покой.

       Брокеры и инвесторы по всему миру ловят каждое его слово. Он - оракул. Когда его не станет, Доу-Джонс, как уверен один брокер, упадёт на 1000 пунктов. Слухи об его уходе уже пустили рябь по рынку просто поскольку можно опасаться, что новый глава Феда не будет таким кудесником. 

       Почему у Гринспэна такой авторитет? У него есть эффективная теория? Или он лучше всех видит будущее? Или он просто искусный гипнотизёр?

       Теория тут не при чём. Гринспэн слывёт убеждённым и радикальным рыночником, но почти ничего, что ему предписывает эта философия, он на своём посту не делает. Например, теория предписывает ему верность золоту. Врагами золота либералы считают интервенционистов-государственников (Кейнс назвал золото "варварским пережитком", и для доброго либерала это красная тряпка). Но вся его политика между 1996 и 2003 годом была направлена на отрыв денег от золота. Один из его язвительных критиков даже сравнивает его с знаменитым Джоном Лоу, который первым (200 лет назад) пытался перевести государственные финансы на бумажные деньги. Согласно либеральному канону Гринспэн должен был концентрироваться на борьбе с инфляцией, и так оно и было, пока его успех не превысил все ожидания и не пришлось бороться с дефляцией.

       Правда, как пишет, его критик слева Ральф Надер, Гринспэн, управляя ЦБ, лоббирует интересы крупных корпораций и ущемляет интересы потребителей. Но не более того.

       Значит - интуиция? Процитируем эксперта, внимательно наблюдающего за Гринспэном: "он чувствует экономику музыкальным слухом, он как летучая мышь слышит ультразвуки". Но интуиции мало. Надо ещё правильно пользоваться этим ресурсом.  

       Гринспэн оценил благоприятные возможности, возникающие в ходе глобализации, технологического прогресса и дерегулирования рынка. При нём Фед стал использовать, например, новые технологии работы с деривативными инструментами.

       Особенно эффективен Гринспэн оказывался в атмосфере паники. В 1997-98 гг. он уладил три крупных кризиса, а потом много мелких. Есть уверенность, что он не допустит коллапса финансовой системы. А система работает так, что в ней вера в стабильность есть фактор стабильности.

       Гринспэн умеет действовать на рынки, так сказать, лёгкими касаниями, не подвергая их шоку, не заставая рынок врасплох. Он добился поразительно взаимопонимания с агентурами рынка. Он предвидит, что собираются делать они, а они предвидят, что собирается делать Фед. Неблагожелательные критики подозревают Фед в том, что он просто рабски следует за рынком или допускает утечки информации. Но инсайдеры Феда говорят, что это всё неправда. Что тогда?

       Наблюдатели неизменно отмечают, что с 1994 года работа Феда стала намного более прозрачной. Он быстро информирует общественность обо всех своих решениях, прогнозах и оценках рисков. Кто-то хвалит этот стиль как демократический. Дескать, гласность. Кто-то - как авторитарный. По словам крупного инсайдера, Фед стал показывать, что в сумасшедшем доме есть кто-то, кто следит за происходящим. Похоже, что и то и другое имеет основание. 

       Но тот же инсайдер признаётся, что такое взаимопонимание для него некоторая тайна. Почему так происходит важно понять, чтобы это взаимопонимание продолжалось и в будущем, когда Гринспэна не будет. Что же будет его главным наследием? Приспособленный к новым условиям ЦБ? Или он сам как образец умелого управления и коммуникации?

       И есть ещё один отнюдь не праздный вопрос: а так ли уж безусловно хорошо, если ЦБ и рынки до такой степени поют в унисон? Нет ли тут какого-то долгосрочного подвоха? 

Русские штудии Макса Вебера изданы

В издательстве "Кучково поле" вышла книга Макса Вебера. Впервые без сокращений опубликованы на русском две его работы "К состоянию буржуазной демократии в России" и "Переход России к псевдоконституционализму" в моем переводе. Предисловие переводчика к ней можно прочитать по ссылке:

https://kpmuzeon.ru/news/predislovie-aleksandra-kustareva/

Спор марсиан с венерианцами

       Я обнаружил в своем архиве заметку, опубликованную 21 год тому назад в еженедельнике "Новое время". Ее тема - вероятный распад блока НАТО в следствие нарастающей напряженности между Евросоюзом и США. Тогда мне казалось, дело дойдет до того, что Евросоюз займет место СССР как противовес Соединенным Штатам. Тогда я был достаточно близорук, чтобы не увидеть на горизонте Китай. Его появление в качестве супердержавы, конечно, усложняет картину, но обострение Атлантических отношений сегодня продолжает усиливаться. Дивергенция ЕС и США 20 лет назад, конечно, была хорошо заметна и муссировались, во всяком случае, на Западе. Как-никак это было сразу после американской агрессии в Ираке, которой Европа была недовольна. Так что, заметив это явление, я не был оригинален, но дал ему оригинальную интерпретацию. 

       Читайте эту заметку. Читатель, разуй глаза!

       Все мои заметки и эссе, опубликованные в "Новом времени", можно теперь прочесть на сайте kustarev-gto.com.

СПОР МАРСИАН С ВЕНЕРИАНЦАМИ

       У кого больше оснований называться «Западом»? У Европы или у Америки? Но может ли этот словесный статусный спор перейти в геополитический конфликт и даже настоящее историческое противостояние?

       Трансатлантические отношения становятся все более двусмысленными. Расширяется зона экономических противоречий. Обнаруживается неполное совпадение интересов в сфере безопасности. Все чаще слышны ссылки на отличие европейской социальной традиции от американской – якобы чисто экономической. Циркулируют результаты одного из опросов, согласно которому 80% американцев считают, что война есть легитимное средство решения проблем, а в Европе так думают меньше 40%.

       Уже всерьез говорят, что Евросоюз может занять место СССР как сверхдержавный противовес США в мировом геополитическом балансе. Такое геополитическое развитие и прогнозируется, и предлагается как необходимость, и поощряется в дипломатической практике, хотя с европейской стороны пока, пожалуй, почти исключительно французскими дипломатами. 

       Но пока Евросоюз решает, занять ли ему место СССР (соцлагеря) в системе 

сверхдержав, и подсчитывает, справится ли он с этой задачей, мир живет в условиях безусловной американской гегемонии. И по мере того как американская гегемония материализуется, нарастает взаимная ревность между Старым Светом и Новым Светом и соответственно взаимное раздражение.

Интеллигентские разборки

       Мы оставим на этот раз в стороне так называемые «объективные» стороны разногласий и расхождение интересов США и Евросоюза и обратим внимание именно на взаимную антипатию между европейцами и американцами, то есть на чисто «культурную» сторону конфликта.

       Накал взаимной антипатии можно измерить. Когда фильм «Фаренгейт 9/11» получил высшую премию на фестивале в Каннах, его автора Майкла Мура приветствовали 19-минутной овацией стоя. Его книга «Глупые бледнолицые» (Stupid White Men) разошлась в Германии в одном миллионе экземпляров. Какие чувства хотят выразить европейцы, так шумно и настойчиво демонстрирующие свое одобрение самому шумному и отнюдь не самому солидному обличителю вашингтонской администрации?

       «Я ненавижу Америку и все, что она сделала для остального мира. Я уже почти не контролирую свои антиамериканские чувства. Я становлюсь одержимой. Это уже просто болезнь. Как изжога. Я не могу видеть рожи Буша и Рамсфелда. Меня коробит от их жестикуляции. Меня тошнит от их самодовольных и бессвязных банальностей. Здешняя либеральная пресса постаралась их жестоко высмеять, но мне они вовсе не кажутся забавными. Я ненавижу Диснейленд, кока-колу, гамбургеры. Я ненавижу сентиментальные и набитые насилием лживые исторические блокбастеры, изготовляемые в Голливуде. Я ненавижу американский империализм, американский инфантилизм, американский триумфализм по поводу побед, которых они не одерживали».

       Эта тирада появилась в газете «Дейли Телеграф» в мае 2003 года сразу вслед за американским наступлением в Ираке. Ее автор – одна из самых влиятельных английских писателей Маргарет Драббл. Ее публикация – продуманная и весьма изощренная пиар-акция. Маргарет Драббл, со своей стороны, явно и вполне сознательно симулирует истерику. «Дейли Телеграф» поместила ее статью не потому, что она с ней солидарна, а по прямо противоположным мотивам. «Телеграф» – самое проамериканское издание среди ведущих английских СМИ. Газета, публикуя тираду Маргарет Драббл, хотела показать, до какого абсурда доходит английский «класс болтунов» (chattering classes –  презрительная кличка интеллигенции) в своем утробном антиамериканском снобизме. 

       Европейский интеллигентский антиамериканизм в значительной мере на самом деле «утробен» и имеет давнюю историю. Он вполне сродни российскому да и собственному внутриамериканскому. Симметричного американского антиевропеизма до недавнего времени не было.Конечно, в американской глубинке, там, где по-прежнему ничего не читают, кроме Библии, существовал и американский «антиевропеизм». Но он никак не был симметричен европейскому антиамериканизму. Он был пассивно-изоляционистским, и образ Европы находился на далекой периферии сознания американских провинциалов, для которых европейцы были чем-то расплывчато-абстрактным – как для лесных папуасов. О них было точно известно только одно: они были «не наши» и от них следует держаться подальше. Этот кондовый американец внешней политикой не интересовался и на выборы не ходил.

       Столичный американец, несмотря на все свое технологическое и экономическое превосходство, скорее смотрел на европейцев снизу вверх. Европа была для него прежде всего материнской культурой, культурной метрополией. Как Москва и Петербург для жителей Оренбургской области. Столичный снобизм американских chattering classes был не антиевропейским, а проевропейским. Он таковым и остался. 

       Но вот в столичной Америке рядом с ним появился противоположный синдром. Совсем недавно (в 2002 году) европейскую прессу обошла статья влиятельного американского автора и журналиста Дэвида Брукса. Антиевропейская риторика Брукса имеет иную эмоциональную окраску. Если Маргарет Драббл булькает и шипит, как закипевший чайник, Брукс скорее цедит сквозь зубы и снисходительно ухмыляется, как гангстеры в кино, когда хотят показать, что не ставят ни во что оппонента. Соответственна и лексика Брукса. 

       Почему арабы и европейцы нас ненавидят, спрашивает Брукс. И отвечает: они завидуют нашему успеху. Высказав этот тезис, Брукс быстро забывает об арабах, которых он упомянул, скорее всего, только для того, чтобы обозвать европейцев «арабами», и дальше говорит только о европейцах. Европейцы, продолжает он, всегда были ненавистниками предприимчивости. Флобер подписывал свои письма «буржуафоб». И он был не один. Вся европейская культура сдерживает частную инициативу и культивирует ненависть к чужому успеху. В результате, продолжает Брукс, мы их во всем обскакали, и они не могут нам этого простить.

Сам дурак

       Флобер, конечно, идеальный образец носителя антибуржуазного синдрома. Русской «антимещанской» интеллигенции не надо этот синдром описывать; она его знает сама и сама его активный носитель. Ей не очень хорошо, впрочем, известно, что этот же синдром свойствен широким кругам европейской городской культуры – от богемы до культивированной бюрократии, то есть, скажем, выпускников французских высших школ администрации (так называемых «энарков») или великого племени немецких дипломированных «советников». 

       Точно так же Дэвид Брукс выражает настроение американских дипломированных денежных мешков, убежденных в своем моральном превосходстве уже не только над арабами, но и над европейцами. Дэвид Брукс – влиятельная фигура в прессе мнений (консервативного крыла), автор недавнего бестселлера о так газываемых bobos; эту аббревиатуру, кажется, он сам и придумал, а означает она «буржуа-богему» (bourgeois-bohemians). Так он назвал богатых, нащупавших особый стиль потребления. Это не экстравагантное показное потребление ненужных вещей, характерное для старого земельного класса в Европе и находившегося под его культурным каблуком класса нуворишей столетней давности. Это экстравагантное потребление дорогих, высококачественных утилитарных вещей. Комбинация культурного шика с утилитарностью. В былые времена богатые смиренно признавали, что они «серость», и оставляли бедным возможность гордиться своей  «культурностью». Теперь появился класс (и он становится все шире), претендующий на обладание обоими статусными ресурсами. 

       Обожатель этой культурной среды Дэвид Брукс – выразитель их ревности к европейской интеллигенции, точно так же как Маргарет Драббл выражает ревность европейца к американскому денежному классу, не очень, впрочем, замечая появления «бобосов», но, скорее всего, закрывая на них глаза, потому что презирать по старинке американцев за «скобарство» удобнее. Ярлыки против «бобосов» в Европе еще не изобретены.

       Несколько более изощренным образом это соперничество выражает видный философствующий публицист и один из основателей пиар-проекта «Новый американский век» Роберт Каган. По его мнению, европейцы думают, что они перешагнули через «историю» и живут в моральной утопии Канта, то есть в обществе, созревшем для гармонии и всеобщей мирной конвенции; нужны, дескать, только некоторые дипломатические усилия, чтобы сделать последний шаг к этой почти самоосуществленной утопии. Американцы же, продолжает Роберт Каган, живут в мире Гоббса–Макиавелли, то есть в мире, где продолжается борьба (война) всех против всех и где утрата воли к господству есть просто признак слабости. 

       Если бы Каган остался в пределах этой эрудированной интерпретации, то его эссе не выделилось бы из массы академических и полуакадемических работ, обсуждающих достоинства и недостатки разных теорий международных отношений. Но Р. Каган назвал свое эссе «Американцы с Марса, европейцы с Венеры» – аллюзия на бестселлер 1992 года Джона Грея «Мужчины с Марса, женщины с Венеры» и сделал свою публикацию в журнале  Policy Review громким медиатическим событием: она была переведена на все европейские языки и перепечатана во множестве широко читаемых периодических изданий. Р. Каган, в сущности, назвал европейцев «бабами».

       Р. Каган выражает еще один оттенок специфически интеллигентского отношения к Европе со стороны «стопроцентного американца». Р.Каган – современный американский националист. Носители этого национализма в основном американцы недавнего происхождения – дети, в крайнем случае, внуки переселенцев, и главным образом из второй Европы – Восточной. Они хотят быть больше роялистами, чем сам король, более настоящими американцами, чем старые американцы. Как все недавние переселенцы, они культивируют в себе чувство превосходства над своими бывшими предками и своими генетическими родственниками, оставшимися в своем «болоте», в своей «деревне». 

       Эта бесцеремонная демонстрация превосходства вызывает у европейцев недовольство, и они отвечают – нередко по принципу «сам дурак». Р. Каган быстро стал мальчиком для битья в интеллектуальной европейской прессе. Характерным образом ему ответил французский историк и демограф Эмманюэль Тодд. Оппонируя Кагану, Тодд говорит, что поход на Саддама и «ось зла» выражает не силу, а слабость американского государства, которое он называет «экономически зависимым» (от внешнего мира) и «разбойничьим». Войдя во вкус, Тодд буквально нагромождает обвинения: Америка дестабилизирована, пора переносить ООН в Швейцарию, хотя бы по соображениям безопасности делегатов; Америку больше нельзя считать великой демократией; избирательная система в кризисе; углубляется неравенство; новая плутократия уничтожает американскую мечту; экономические скандалы убили веру в рынок, как была убита вера в коммунизм. Америка проецирует свою дезинтеграцию на весь мир. Из Америки, предупреждают Тодд и многие другие ее европейские критики, нам грозит идеологический фундаментализм, не менее опасный, если не более, чем исламский.

       Когда Дэвид Брукс, поклонник «бобосов», упрекает европейцев в обломовщине-флоберовщине и обвиняет их в том, что они завидуют успешным американцам, когда Роберт Каган называет европейцев «бабами», а европейцы в ответ обзывают американцев недорослями, хамами и бахвалами (Маргарет Драббл) или бандитами и фанатиками (Тодд), то можно констатировать, что мы присутствуем при типичной интеллигентской (или воровской) распре, где стороны оскорбляют друг друга, пытаясь оставить за собой последнее слово. Это – культурно-статусное соперничество. Это – разборка в словесно-психологической войне за авторитет.

Кто на Западе западнее?

       Уголовно-интеллигентскую стилистическую окраску этому препирательству окончательно придала Барбара Амиель, жена и alter ego Конрада Блэка, медиа-магната и хозяина (обвиняемого в хищениях и теперь уже бывшего) «Дейли Телеграф». 31 марта 2003 года в разгар американского наступления на Саддама Барбара Амиель ревниво и раздраженно вопрошала: у кого больше оснований называться «Западом»? У Европы или у Америки? В такой постановке вопроса весь спор сводится к одному аргументу: «А ты кто такой?» 

       Но может ли этот словесный статусный спор или визгливая интеллигентская распря перейти в геополитический конфликт и даже настоящее историческое противостояние?

       «Бобосы» Брукса вносят свой вклад в европейско-американскую распрю, возбуждая конфликтную ситуацию там, где ее не было, а именно в сфере стиля элитарного потребления. Их интересы не связаны ни с ВПК, ни с интересами интеллектуальных клик, конкурирующих между собой за «идеологические заказы» со стороны правящей элиты. Неоконсервативные националисты типа Р. Кагана, наоборот, сами представляют собой интеллектуальную фабрику по изготовлению утилитарных идеологий и многими нитями связаны с крупным корпоративным госзаказным американским капиталом и его представителями в государственном аппарате типа Рамсфелда и Чейни. Но ни те, ни другие не смогли бы направлять американскую политику (особенно внешнюю), если бы этого не хотел президент, то есть народ, поскольку Америка демократическое общество и президент выбирается всенародным голосованием. В этом голосовании их голоса – капля в море. 

       И тут в игру вступает по-настоящему большая культурная группа коренных американцев, активно практикующих религиозные культы. Америка в отличие от Европы страна верующих. На это последние лет пять часто обращалось внимание. Напомним, пользуясь цифрами, опубликованными в массовой прессе (еженедельник «Тайм»), что 53% взрослого американского населения сами называют себя «фундаменталистами». Они верят в предстоящее явление Христа и в пророчества апокалипсиса. 89% говорят, что верят в существование загробного мира, 72% верят в черта и в ад и – что, может быть, самое интересное – только 4% верят в то, что они в этот ад попадут. Во время последней предвыборной кампании они носили в числе прочих такой плакат: «Если бы Иисус не был евреем, он был бы американцем». Они обеспечили большинство Буша.

       Буш, таким образом, оказывается в самом фокусе нарастающего взаимного недовольства между Европой и Америкой. Избранный голосами религиозно-фундаменталистской «скобарской» Америки, он окружен интеллектуальными фраерами из «бобосов», экспертов-неоконсерваторов и корпоративных бюрократов с сильным комплексом превосходства, доходящим в некоторых случаях до настоящей социопатии. Фигура Буша, несомненно, подливает масла в огонь европейско-американской геокультурной распри. Сам Роберт Каган сказал в интервью «Файнэншл Таймс», что Буш – человек раздора, а не примирения.

       Буш вызывает у европейцев буквально рвотный рефлекс, хотя он сам не «бобос» и не интеллектуал-националист. В глазах европейцев Буш самозванец, самодовольный дурак и святоша. Не президент, а шут гороховый. Оснований для такой оценки Буш дает много. О том, что он троечник, знают все. Троечники у власти всегда вызывают к себе настороженное отношение. Даже если считать, что для президента большого ума не надо, всегда подозревается, что троечник может пробиться на политические верха только благодаря деньгам и привилегиям. Президент-троечник воспринимается как блатник. Буш-младший, больше чем кто-либо, подтверждает эти подозрения. У него много своих денег и династические привилегии. Он первый американский президент из профессиональных миллионщиков первой гильдии и первый президент – сын президента.

Опасные соблазны

       Провинциализм и обыденность Буша тоже бросаются в глаза. За версту видно, что истории с географией он не знает, дипломатического опыта не имеет, юрист он никудышный, в экономике не разбирается. Чего еще? Тут, впрочем, бывалые люди скажут, что для президента это вовсе не обязательно. У него в распоряжении компетентные министры, головастые советники, наконец, опытные профессиональные бюрократы. Его задача – общее политическое руководство, и тут важнее чутье, такт и глазомер, чем дипломы и высокий IQ.     

       Это, конечно, правда, но послушаем самого Буша: «Говорят, они нас ненавидят... Почему?.. Я не знаю почему... Я не понимаю... Мне это не понять... Потому что я-то знаю, какие мы хорошие». Ни тактом, ни глазомером тут и не пахнет. Перед нами самодовольный и упертый доктринер сектантского толка. Этот доктринер убежден, что Америка и он сам – орудия Бога. Он, несомненно, принадлежит к тем 96% американских верующих, которые верят, что могут попасть только в рай. И поэтому у них есть моральное право делать все, что они считают нужным. Что хорошо для Америки, то хорошо для всего мира. Так он думает и нередко так прямо и говорит. 

       Вот еще один его философско-политический пассаж: «Я сильно, понимаешь, за демократию и вот почему. Демократические страны не воюют друг с другом. Я верю, что демократия – это мир. И поэтому я так сильно верю, что лучший способ обеспечить мир на Ближнем Востоке – это обеспечить там, понимаешь, демократию». Что это такое? Курам же, понимаешь, на смех.

       Обличители Буша часто думают, что все это – лицемерие, что на самом деле речь идет о нефти и деньгах. Ах, если бы так. Лицемерие не столько грех, сколько профессиональное достоинство политика. Доктринерство гораздо хуже. Буш не столько лицемер, сколько доктринер, просто не понимающий, во что он ввязывается.

       Неудивительно, что Европа, включая Британию, где антиамериканские настроения (количественно, но не эмоционально) слабее, чем в остальных старых странах Евросоюза, буквально молилась о победе Керри на последних выборах. Керри казался Европе «своим». В Европе хорошо понимали, что внешняя политика Керри вряд ли будет особенно отличаться от нынешней, но инстинктивно чувствовали, что дипломатическая атмосфера будет иной. Буш – абсолютно «чужой». Победа Буша – серьезный психологический удар по Европе, по европейскому самолюбию и по всем европейским поклонникам Америки, коих тоже тьма.

       В реакции европейцев на Буша с компанией немало патрициански-городского снобизма, но и трезвого сознания опасности тоже предостаточно. Это сознание опасности – не европейская монополия. Половина самой Америки, как показали недавние выборы, напугана и озабочена не меньше. Как сильно и как надолго это может испортить трансатлантические отношения? Ясно, что даже самые серьезные расхождения интересов могут быть улажены, если стороны не одержимы взаимной неприязнью и ревностью. И наоборот: неодолимая антипатия может превратить любой пустяк в яблоко раздора.

       Европа и Америка сейчас вступили в фазу культурной дивергенции, и она будет длиться весьма долго. Это можно сказать определенно. Каковы будут тенденции, сопутствующие этой дивергенции, гадать бессмысленно. Но многое будет зависеть от краткосрочных флуктуаций, а они могут быть опаснее для трансатлантических отношений, чем длительные тренды и объективные противоречия. 

       Как заметил после американских выборов Хавьер Солана, после победы Буша появляются два опасных соблазна: американские неоконсерваторы могут решить, что наступил момент сломать хребет Европе, а Европа может решить, что для нее настал момент стать противовесом. Если обе стороны впадут каждая в свой соблазн, трансатлантическому союзу грозит острый кризис, из которого этот союз может выйти изменившимся до неузнаваемости, если выйдет вообще. 

       Никто не скажет, что между США и Евросоюзом возможна война, даже «холодная». Но разногласия между ними чреваты усилением мирового хаоса, распространением ядерного оружия среди мелких безответственных государств и усилением позиций международного терроризма. И это уже достаточный повод для беспокойства.