Глобализация и распад Евросоюза

Интеграция и дезинтеграция

Для журнала «Неприкосновенный запас» (Издательство НЛО) я изготовил две заметки по поводу выхода Великобритании из Евросоюза. Первая уже опубликована, вторая будет опубликована в следующем номере (конец 2016 года). В них я помещаю «Брексит» в два контекста – (1) эволюции политической сферы национал-государства и (2) глобализация.  В поддержку этих статей я помещаю здесь теперь свою статью о Европейской интеграции, опубликованную в журнале Pro et Contra (Фонд Карнеги в Москве) в 2012 году (№ 1-2).

Александр Кустарёв

Еврогосударство и интеграт Европа

           Универсальный процесс интеграции есть нарастание системного единства (системности) антропосферы. Он начинается буквально «от Адама» и ведет к возникновению все более обширных общностей с высокой степенью связности («интеграты»). Этот процесс продвигается вперед методом проб и ошибок — экспериментально, наощупь, — сопровождаемый попятными движениями (дезинтеграция, фрагментация), причем не в каком-то один раз заданном темпе, а рывками, с неодинаковой скоростью на разных территориях и в разных функциональных сферах.

В Европе этот процесс привел в XVI—XIX веках к образованию специфического территориального интеграта, получившего название «государство». Далее в тексте я буду называть его «еврогосударством» [1]. Дальнейшая интеграция в рамках европейского пространства означает интеграцию именно таких еврогосударств. Пока остается неясной историческая перспектива возникшего экспериментального интеграта ЕС. Если евроинтеграт в том виде, в каком он существует сегодня, обладает устойчивостью, то его нынешняя организация, может «затвердеть» надолго и оказаться новой формой территориальной организованности (как бы ее ни обозначать). Но если он внутренне неустойчив, то возможны разные варианты.

Во-первых, не исключен срыв интеграции, после которого она больше не возобновится в тех же границах, а нынешние участники интеграции примут участие в разных иных интегративных процессах, либо интегрируясь друг с другом, либо примыкая к иным интегратам (которые не обязательно сопредельны с ними), либо же интегрируясь по одиночке напрямую в глобальный интеграт. Такое развитие событий весьма вероятно на пространстве бывшего СССР. Евросоюз тоже отнюдь не застрахован от такого поворота, несмотря на его более компактную географическую конфигурацию, культурную однородность (хотя последнюю не стоит преувеличивать) и «опутанность» совместными учреждениями (joint bureaus), которых на сегодняшний день насчитывается около трех тысяч.

Во-вторых, интеграция может сорваться, но затем возобновиться в тех же границах, но с другими участниками, то есть после, к примеру, демонтажа существующих государств и возникновения на их месте новых по образцу, скажем, Югославии, которой теперь предстоит включаться в Европу по частям [2].

В-третьих, это может быть просто промежуточным состоянием незавершенного процесса. Очевидно, что в нынешней архитектуре Евросоюза смешаны два структурных принципа: иерархическая архитектура еврогосударства и анархическая архитектура международных отношений. Соответственно, дальнейшее развитие евроинтеграта представляет собой борьбу, попытки вытеснения и взаимного приспособления этих двух архитектур.

Финал такого вытеснения/приспособления, однако, не просто неизвестен, но, скорее всего, и в принципе непредсказуем, как было абсолютно невообразимо еврогосударство еще в позднем Средневековье — скажем, до Макиавелли. Догадки на сей счет просто гипостазируют его нынешнее состояние, обозначая его «этикетками», которые так или иначе фиксируют его смешанный характер. Расшифровка этих полиморфных «этикеток» громоздка и чаще всего невнятна. Поэтому в центре общественно-политической полемики по поводу будущего Евросоюза упорно сохраняется понятие «государство» и обсуждается вопрос: станет Европа укрупненным еврогосударством или нет? Евроскептики считают, что ЕС превращается в единое государство если не унитарное, то уж во всяком случае федеративное [3], чего по их мнению нельзя допустить. И на этом основании они призывают Евроинтеграт избавиться от уже созданных агентур «евросуверенитета» (Еврокомиссия, Европарламент), или сузить их компетенцию, или хотя бы оставить ее такой, какая она есть. Еврофилы, наоборот, считают, что превращение евроинтеграта в еврогосударство желательно, и пытаются и дальше расширять компетенцию агентур евросуверенитета [4].

Не имея никаких собственных типологических идей по поводу будущего организационного оформления евроинтеграта, я остаюсь в рамках полемики между сторонниками и противниками евроинтеграта как еврогосударства. Поэтому, устранив из нее нормативно-ценностный дух, я буду обсуждать перспективы возникновения в пространстве еврогосударств одного укрупненного еврогосударства, рассматривая в качестве альтернативы просто его «невозникновение» («пустой типологический класс»). Будем при этом держать в уме, что интегративные процессы в конкретных сферах требуют предварительной интеграции в других сферах, одновременно индуцируя интеграцию в еще каких-то сферах (эффект, именуемый на евроинтегративном жаргоне spillover effect.

Используем для этого две типологические схемы

Первая из них — схема идеальных типов территориальных общностей, которую в 1931 году предложил Отто Хинтце. Вот она: 1) суверенное силовое государство (Machtstaat) [5] в европейской системе государств; 2) относительно закрытое коммерческое государство с буржуазно-капиталистическим обществом и хозяйством; 3) либеральное правовое и конституционное государство, основанное на принципе личной свободы индивида; 4) венчающее предыдущие стадии развития государство, для которого характерны демократизация и нарастающая национальная самоидентификация (steigernde Nationalstaat) — национал-государство (курсив мой — А. К.) [6].

Нетрудно заметить, что каждый идеальный тип еврогосударства представляет собой также и фазу его становления с нарастанием исторической специфики. Силовые государства, можно думать, возникали повсюду. Коммерческие (меркантилистские) гораздо реже. До фаз 3) и 4) дошли только еврогосударства. Нынешние реальные еврогосударства, разумеется, представляют собой наслоение-комбинацию этих идеальных типов, но близость какого-либо конкретного государства к одному из них вовсе не исключена.

В основе нашей второй аналитической схемы лежит, так сказать, raison d’intégration — смысл, или цель, или, скажем, «прагма» интеграции. Прагмой европейской интеграции могут быть: 1) коллективная безопасность, или состояние «мира» (pax), или «закон и порядок»; 2) материальная выгода; 3) увеличение силового потенциала суверена (кто бы им ни был). Но коль скоро интеграция признана средством для достижения этих целей, она сама становится целью и достигается определенными средствами: 1) захват; 2) договор; 3) обмен.

Эта абстрактная схема процесса интеграции реализуется при участии множества агентур, движимых либо материальными интересами, либо идеями — моральными и проектно-конструктивными (будь то готовые образцы или утопии), либо своими имманентными функциональными обязательствами. Такие агентуры влияют на содержание и темпы процесса — сознательно или бессознательно, прямо или косвенно [7]. Соединив эти две аналитические схемы, можно предположить, что между целями (прагмой) интеграции и ее средствами существует зависимость и что разные прагмы и способы интеграции предопределяют разную меру тяготения интеграта к единовластной государственности и к одному из ее идеальных типов (по схеме Отто Хинтце).

Имея это в виду, обратимся теперь к фактуре европейской интеграции.

Прагматика мира: Европа как зона коллективной безопасности

Коллективная безопасность в Европе с самого начала была объявлена инициаторами европейской интеграции во главе с Жаном Монне главной целью объединения. Мир в Европе был «потерянным раем» прежнего pax romana. После крушения имперского Рима эту роль гаранта мира взяла на себя римско-католическая церковь. Влияние церкви долгое время возрастало и в XIII веке достигло апогея, поскольку ей удалось лучше, чем светской власти, построить эффективную администрацию (отчасти на фундаменте древнеримской). Кроме того, у нее была монополия на знания и грамотность (латинскую) и более устойчивая харизма. Ей также помогал ее программный пацифизм. Но она вела в сущности оборонительную кампанию, все больше сдавая свои позиции, и после XIII века быстро утратила свою формальную супрематию в Европе, а затем и неформальную гегемонию в борьбе со светской властью. Это, однако, не сопровождалось автоматическим переходом супрематии к светскому имперскому центру, хотя номинально он продолжал существовать.

Тенденция к восстановлению (установлению) «имперского мира» не была полностью заблокирована, но была способна реализоваться только в ходе конкуренции патримониальных властителей, расширявших свои домены. В этой конкуренции и возникло то, что Хинтце назвал «силовым государством». Умиротворение было побочным результатом экспансионизма — захватов военной силой, шантажом и рэкетом. Чарлз Тилли без обиняков называет государство продуктом «организованной преступности» [8]. В конце ХХ века эта мысль выглядела неожиданной и смелой, но ведь именно так государство всегда трактовалось в анархической традиции [9].

Регулярно стали появляться государи, претендовавшие (с опорой на римско-имперскую наследственную харизму) на общеевропейскую супрематию, дозревавшие до осознания своей роли умиротворителя и даже использовавшие эту роль для самолегитимации (Так в европейской историографии обычно выглядит Шарлемань). Последними такими претендентами были Наполеон, и, если угодно, Гитлер. Но все они проиграли. И шансы на успех такого предприятия становились все призрачнее, потому что интеграция в Европе застряла как бы на полпути, породив несколько так называемых «великих держав». Конкуренция между ними вылилась в хроническое противостояние с переменным успехом.

После выхода европейских держав на мировую арену и возникновения мировых империй («буржуазный империализм») проблема коллективной безопасности в Европе еще более обострилась, поскольку усилилась конкуренция между великими европейскими державами за «мировое господство». Агентурой великодержавной конкуренции стал государственный политический истеблишмент, представлявший собой амальгаму бюрократии, традиционной аристократии, денежного капитала и «культур-агентуры» («публичные интеллектуалы») [10]. Этот истеблишмент («элита») успешно осуществил «национализацию масс», которые теперь тоже были втянуты в конкуренцию силовых центров за супрематию. В сочетании с колоссально возросшей эффективностью вооружений, неизбежная при таком раскладе война оказалась чревата все более крупными издержками — насилием и уничтожением людей и материальных ценностей.

«Захват» как способ интеграции в целях коллективной безопасности стал неудобен. Надо было искать либо агентуру господства без силовой борьбы, либо способы обеспечить мир без подчинения одной единственной агентуре господства.

Первый из этих двух путей оказался бесперспективным. Выяснилось, что конституционализация власти господского (имперского) типа без использования силового метода оказалась на деле еще более затруднительна, чем консолидация силой. Если суверен это тот, кто обладает монополией на легитимное принуждение (Макс Вебер), то наддомениальный институт с такой прерогативой и есть государство, упраздняющее суверенов, которые его учредили. Учреждая его, они лишались права на ведение войны, что было самой сутью суверенитета в эпоху «силовых» государств.

Томас Гоббс обосновал необходимость совместного отказа соседей от права на войну друг с другом в пользу арбитражно-карательного института — «Левиафана». Но его аргументация оказалась эффективной лишь в тех случаях, когда речь шла о недопущении распада или хаотизации уже существующей консолидированной общности, а не о нескольких «левиафанах», которым предстояло слиться в один. Не случайно: аргументация Гоббса была инспирирована гражданской войной в Англии: ее она и была предназначена делегитимировать.

К счастью, постепенно расширялись возможности мирного сосуществования без территориальной интеграции под эгидой монопольной власти. Идея мира (а не войны) как нормы наметилась уже в раннем модерне, когда Спиноза, например, объявил, что «мир — это не просто отсутствие войны». Кант первым заговорил о надобности и возможности мира на моральной основе. Тогда это еще выглядело сугубо нормативным принципом, далеким от политической реальности. Но уже в самом начале ХХ века война утрачивает моральное достоинство в широких массах. Шок небывалой войны привел к подъему массового пацифизма. А коль скоро война становилась в принципе неприемлемой для тех, кому предстояло на ней умирать, то и  конкурирующие за имперскую миссию элиты стали все более серьезно воспринимать инициативу Канта не просто как благое намерение, а как практическое предложение.

Репутации мира как нормы, а не как отклонения от нормы способствовали и другие, еще более материальные обстоятельства. Во-первых, пацифистским настроениям благоприятствовали малодетность типичной европейской семьи, старение населения и накопление «человеческого капитала», в результате чего материальная ценность человеческой жизни возрасла. Грубо говоря, раньше на войне погибали лишние рты, а теперь рабочие руки и головы, нужные семьям для выживания.

Во-вторых, война перестала быть прибыльным (хотя и рискованным) предприятием, поскольку в условиях новой экономики аннексии и контрибуции потеряли смысл. Побежденные страны нужно было восстанавливать, а не грабить, как раньше. Одновременно доктрина взаимного устрашения подняла планку вооружений до абсурдно высокого уровня.

В-третьих, силовая конкуренция в Европе, некогда вынесенная европейскими «великими державами» за пределы Европы, обратно в Европу не вернулась. Более того, все европейские «великие державы» потеряли в ней самостоятельную роль. Их место заняли внеевропейские силы — США и СССР.

И хотя инициаторы послевоенной европейской интеграции оркестровали свои декларации угрозами повторения прошлого [11], внутриевропейская война стала фантомом. Порочный круг «войны во имя мира» был разорван. В этих условиях становился все более реалистичным мир без ликвидации партикулярных суверенитетов. Договоры о мире и ненападении превращались во все более позитивные инструменты. В договорном мире всегда были некоторый элемент инерции и тенденция к рутинизации (даже при полном лицемерии сторон). Фриц Шарпф назвал такую рутинизацию договорных отношений «ловушкой совместных решений» (joint-decision trap) [12]. И в Европе эта «ловушка» функционирует все эффективнее.

Таким образом, ради коллективной безопасности вводить единовластие Европе не понадобилось, и создать на этой основе единое европейское государство не удалось.

Надобность в интеграции, однако, не исчезла. У консолидации Европы были, как мы помним, и две другие цели: 1) материальная выгода (подъем благосостояния, процветание) и 2) геополитический потенциал. Их преследование также было чревато институциональными последствиями.

Прагматика материальной выгоды: общий рынок

           Обогащение общества или хотя бы его верхнего слоя есть (помимо ограбления соседей— философия и стратегия beggar-thy-neighbour) функция производительной активности и неизбежной при этом интенсификации обмена между производителями и потребителями. Однако аутентичная агентура обмена — это не государство. Государство становится такой агентурой, только если присваивает себе продукт или оперативное участие в манипулировании им. Но исторически власть (как господство сильного) появилась раньше, чем производство на обмен (капитал), и, несколько упрощая, можно сказать, что обмен очень долго развивается не столько в собственном пространстве, сколько в пространстве власти.

Геополитии, расширявшиеся и набиравшие силу приращением своих территорий в условиях, когда главным ресурсом была земля, со временем начинают делать это не ради земли (даже включая недра), а для того, чтобы захватывать рынки. Первое, что они делают в расширенном пространстве, — отменяют таможенные барьеры в границах своего суверенитета, сохраняя или даже повышая тарифы на торговлю с внешним миром. В Европе так фактически закреплялась геополитическая аранжировка в рамках тех границ, которые были зафиксированы к эпохе раннего модерна в результате длинной цепи силовых и династических переделов европейского пространства и с учетом природных конфигураций. В этих границах силовые государства становятся сверх этого (или наряду с этим) «коммерчески закрытыми» (Хинтце) — во всяком случае «хозяйственно-системными».

До какого-то времени обменные отношения в пределах суверенных (патримониальных) владений консолидируют их, создавая то, что было впоследствии названо «национальным» или «внутренним» рынком. Однако развитие обмена, а стало быть, интеграция рынка на этом не останавливается. Обогащение общества (рост ВВП, как мы теперь говорим) в границах государств (даже самых крупных) имеет пределы. Требуется межгосударственный обмен, и его роль растет. Этому помогает возрастающая техническая эффективность транспорта и связи. Расширение потребительского содержания жизни втягивает в круговой обмен все более удаленных партнеров. Возникающие на рынке собственные силовые (финансовые) центры расширяют свое пространство далеко за пределы геополитий, где они возникли, и теряют домениальную идентификацию. Если этот процесс не сопровождается захватами и присоединениями (как во времена империализма), то это вынуждает (при прочих равных условиях) суверенные государства переходить к режиму свободной торговли.

Чтобы сохранить пул свободной торговли (при всех возможных эксцессах) оказывается достаточно договоренности, в крайнем случае регулярно возобновляемой и даже институциализированной (по типу ВТО или Еврокомиссии). Конечно, любой сохраняющий суверенитет участник соглашения о тарифах может в принципе выйти из пула, но по мере нарастания взаимозависимости участников обмена такое протекционистское дезертирство становится все более затруднительным. Можно долго сохранять изоляцию, но, раз открывшись, снова закрыться уже невозможно. «Ловушка совместных решений» еще больше действительна для торговых отношений.

Казалось бы, и тут, как в случае коллективной безопасности, интеграция возможна без отказа от суверенитетов. Но стимулирование обмена не сводится к регулированию внешнеторговых тарифов (включая тарифы с третьими странами). Интенсивность обмена можно регулировать не только прямо, но и косвенно. Дело в том, что почти каждый из компонентов макроэкономического режима в любой стране имеет возможность свести на нет свободу обмена. Логика суммирования национальных рынков требует перехода от свободной торговли к унификации режима работы всей экономики единичных государств, прежде всего к единообразной бюджетной и денежной политике, а значит, и к единовластию, коль скоро это прерогатива государства. Теперь эта логика кажется даже более сильной, чем логика умиротворения.

Европа интегрировалась в полном согласии с такой логикой: начинала с постепенной отмены тарифов, далее двигалась к таможенному союзу (1968), затем к отмене местных регуляций экономики (общий рынок — 1992 год) и наконец к экономическому союзу, закрепленному единой валютой (1999—2002) [13]. Отсюда, казалось бы, остается сделать всего один шаг к единовластию. Но этот шаг сделать труднее всего.

Дело в том, что разные функции тяготеют к разным модулям организованности (юрисдикции), потому что их эластичность по отношению к экономии на масштабах и внешним воздействиям — экстерналиям (externalities) — неодинакова. Некоторые функции требуют интеграции. Но другие к ней либо безразличны, либо она им даже противопоказана. Первая теория интеграции — «функционализм» — не замечает подобного разнообразия, обращая внимание только на те функции, которые для своей эффективности нуждаются в укрупнении организационного модуля. Но логика функционализма действует и в прямо противоположном направлении. На это обращает внимание Ричард Боди, судивший о целесообразности интеграции (централизация прерогатив) по ее результатам. Он указывает на успешную интеграцию в некоторых предметных (патенты, нетарифные барьеры, антидемпинговые правила, некоторые отрасли промышленности, такие как уголь и сталь, экономия энергии, продовольственная безопасность) или региональных (Альпы, Северное море и т. п.) сферах и на ее провал в таких областях, как сельскохозяйственное производство и фиксирование курса валюты. Исходя из этого, Боди рекомендует выборочную функциональную кооперацию с переменным составом участников и называет интегрированную таким способом общность «Европой множества кругов» [14].

Таким образом, логика свободной торговли, ведущая через унификацию макроэкономической политики (бюджет) к экономическому союзу и далее, как следствие, к единовластию, оказывается во многих случаях дисфункциональной, навязывая функции неадекватный ей завышенный модуль интеграции. Эту фактуру учитывает официальная доктрина субсидиарности, кодифицированная в Маастрихтском договоре, которая допускает решения на уровне Евросоюза только в тех случаях, когда они более эффективны, чем решения, принятые на уровне страны-участника. А Лиссабонский договор (2007) предписывает соблюдение этого принципа во всех законопроектах Союза и разрешает национальным парламентам протестовать, когда этот принцип нарушается [15].

Интеграция, даже с соблюдением ограничительного принципа субсидиарности, могла бы зайти очень далеко, если бы ее не тормозили некоторые специфические (но при этом влиятельные) национальные лобби, а с некоторых пор и самое большое лобби из всех — публика («народ», «массы», «общественность», «электорат», «большинство»). Об этом свидетельствуют дебаты и референдумы по проекту конституции Европейского союза (2004—2006), показавшие, что массы перестали быть безразличными к процессу интеграции и настроены скорее против него. Поскольку существовавшие тогда теории интеграции не предсказывали и не могли объяснить этот феномен, появилась новая теория, которая утверждает, что процесс направляется «не только экономическими предпочтениями групп интересов» и что «переживание идентичности больше влияет на обывательскую массу (general public), чем на просвещенных индивидов или на функциональные группы интересов» [16]. Как считают Альберто Алесина и Энрико Сполоаре, возрастающее сопротивление широкой публики объясняется ее опасениями, что при существующем в Евросоюзе «дефиците демократии» евробюрократия перейдет от субсидиарности к неразборчивой тотальной централизации всего и вся [17]. Но дело тут, конечно, не в воображаемой антибюрократической бдительности масс.

Дело в том, что экономическая политика не сводится к стимулированию экономического роста, как такового. Кроме этого есть еще политика распределения, имеющая отношение как к экономическому росту, так и к социальной политике. Экономическая (макроэкономическая) и социальная политика в зрелом социальном государстве («национальное государство» у Хинтце) органически взаимосвязаны и обе зависят от публики. А у нее могут быть разные социальные ожидания и устойчивые элементы образа жизни — как частной, так и коллективной. В 1993 году в Италии на пенсии по старости приходилось 52 проц. социальных расходов бюджета, в Ирландии — 22; на здравоохранение: в Ирландии — 28 проц., в Дании — 18; на семейные пособия: в Дании и Ирландии шло по 10 проц., в Нидерландах — 5, в Италии — 3,3, в Испании — один процент. Столь же разнообразны и источники средств, расходуемых социальной частью бюджета. Средства от обычных налогов составляют в Дания 81 проц., в Британии — 44, в Германии — 27, в Нидерландах — 22, во Франции — 20 проц.; средства от прямых взносов работодателей и работников во Франции достигают 72 проц., в Бельгии — 65, в Германии и Италии — по 60, в Нидерландах и Британии — по 55, в Ирландии — 37, в Дании — 12 процентов [18]. Социальные расходы составляют 15-20% ВВП у всех новых участниках ЕС (Восточная Европа, кроме Венгрии ) ЕС. Тогда как у старых стран – 25-30%, не говоря уже о различиях в ВВП на душу населения. Еще важнее и интереснее качественно, если не количественно различное участие частного сиктора в финансировании социальных расходов: от 1 до 6%; тут тоже заметен контраст (хотя и не такой чисто выраженный между Востоком-Югом с одной стороны и Севером с другой[19].  

За этими цифрами стоит образ жизни. Это и есть то, что именуется  «национальной культурой». Желание сохранить ее внешне выглядит как иррациональная самоидентификация. Иногда так оно и есть. Но, безусловно, за этим скрываются и вполне рациональные (осознанные или чисто рефлекторные, оправданные или нет) опасения, что унификация фискального режима и системы социального обеспечения может привести к ощутимому материальному ущербу — через занятость и зарплаты, через реконструкцию социального бюджета — для населения (или больших его сегментов) и по меньшей мере к изменению образа жизни. Из-за этого встретила такое сопротивление и критику так называемая директива Болькенстейна (Bolkenstein directive), предполагающая [20] свободный рынок в сфере услуг, включая общественные.

Подобное разнообразие характерно и для конкретных еврогосударств. В них остаются районы и общественные слои с весьма разными предпочтениями и разным уровнем обеспеченности. Отсюда проистекают сепаратизмы двоякого рода — или более бедных, или, наоборот, более богатых, чем другие, территориальных общностей (которые иногда именуют «субнациями»; иногда они имеют этнический оттенок). Но одно дело не допустить демонтажа общности, несмотря на ее разнородность, а другое — соединить разнородные общности в единое целое вопреки этой разнородности и вопреки неизбежно сопровождающим ее взаимному недоверию и дефициту солидарности. Еврогосударства, даже сильно отягощенные этими проблемами, в силу «инерции связности» могут долго сохраняться, решая или даже толком не решая эти противоречия. А вот проект государства, изначально обремененного этими проблемами, очень трудно сдвинуть с места, поскольку для этого нужно преодолеть недоверие наций друг к другу, возникающее в предчувствии противоречий между бедными и богатыми нациями, между финансово дисциплинированными и недисциплинированными. Исследователь обнаружил, что именно сильное недоверие к другим нациям коррелирует с евроскептическими настроениями во Франции, Нидерландах, где референдум, как известно, отверг проект еврокоституции, а также в  Германии и Австрии. Фактор доверия//недоверия в этих странах в 3-5раз сильнее влияет на поддержку//сопротивление дальнейшей интеграции Евросоюза, чем в Италии,Испании, Португалии, Кипре, Эстонии, Венгрии (другой полюс). [21] 

           Элиминировать этот фактор вряд ли удастся, если  не будут предварительно устранены различия, его порождающие (на что нет надежды) или если не будет найдена сфера интеграции, способная индуцировать интеграцию в других сферах (spillover effect). ЕС все время ищет такой интегратор. ЕЦБ и валюта евро испытываются именно в такой роли. Глубокая ирония состоит в том, что именно эта попытка привела к усилению недоверия между Севером и Югом Евросоюза!

Чтобы учесть национальные предпочтения, принцип субсидиарности дополняется принципом разной меры интегрированности разных стран-участников. Кто хочет, может интегрироваться быстрее и полнее (enhanced cooperation). Этот принцип был кодифицирован в Амстердамском договоре (статьи 43—45), а затем развит в Ниццком договоре, где добавлены еще две статьи (43ab и 43b) и дополнена статья 44. Любое число стран может сделать следующий шаг в интеграции при условии, что это ускорит интеграцию всего Союза, не подрывая единый рынок, экономическую и социальную связность ЕС, не создаст барьеры в торговле между странами-участниками или не приведет к дискриминации какой-либо из них, а также не будет мешать справедливой конкуренции между ними. Все схемы ускоренной кооперации должны быть открыты для всех участников [22].

На практике процесс интеграции идет быстрее в тех функциональных сферах, где «выгоды масштабов и экстерналии (externalities) велики, а неоднородность предпочтений мала» [23]. Алесина и Сполоаре определили баланс этих факторов для девяти функциональных сфер и на основании этого оценили интегративный потенциал каждой из них. Экономия на масштабах и экстерналиях намного перевешивает разницу предпочтений в сферах международной торговли, унификации рынка, экологии. Наоборот, разница в предпочтениях оказалась намного сильнее экономии на масштабах в сферах образования, научных исследований, гражданства, социального страхования. Баланс двух факторов внутри секторов разный и недостаточно определенный, хотя в транспорте и связи он явно в пользу экономии на масштабах. В сфере бизнес-отношений в целом очень заметна экономия на масштабах. Антимонопольные меры и субсидии должны быть согласованы, чтобы не разрушать поле конкуренции, и разница в предпочтениях тут незначительна. Нормативная унификация бюджетного дефицита пока дебатируется; в США штаты добровольно обязываются соблюдать предложенные центром нормы, но федерального мандата на их принудительное исполнение нет. В сфере налогов разница в предпочтениях как будто бы должна быть весьма велика, хотя тут нет полной ясности, поскольку налоги очень многообразны. Фискальную политику, регулирование рынка, образование, вэлфер лучше оставить в компетенции отдельных государств [24].

В этой связи уместно вспомнить, что писал Джон Мейнард Кейнс в далеком и черном для мировой экономики 1933 году: «Идеи, знания, гостеприимство, путешествия — вот что в силу своей природы должно быть интернационально. Но все, что мало-мальски разумно и удобно делать по-своему, пусть так и делается. И самое главное — финансы должны быть делом исключительно национальным» [25].

Если группа суверенных государств становится зоной свободной торговли, то такая общность, возникающая в результате «негативной интеграции» (как назвал отмену таможенных тарифов Ян Тинберген, а позднее Фритц Шарпф [26]), как будто бы должна тяготеть к принципу единовластия. На самом деле этого не происходит — даже в том случае, когда «негативная интеграция» комбинирует обоюдную свободную торговлю с протекционизмом в отношении третьих стран. Таким образом, входящие в Евросоюз государства постепенно демонтируются, но объединение их рынков к единовластию не ведет. Обратная связь тут действует избирательно.

Принципы субсидиарности и ускоренной кооперации приводят к возникновению сложного клубка разных модулей интеграции с переменным составом участников, то есть к комбинации элементов единого унитарного еврогосударства с многочисленными автономиями — не обязательно территориальными. Это и есть то, что теперь обозначают как «Европа многоэтажного управления» (multylevel governance) и что Ричард Боди, как мне кажется, более удачно назвал «Европой множества кругов» [27], подчеркивая тот факт, что интеграт Европа выстраивается не как сталинский колхоз, а как сеть крестьянских кооперативов, что Александр Чаянов называл «вертикальной кооперацией». Можно также назвать этот конгломерат, пользуясь схемой Хинтце, закрытым коммерческим редуцированным государством. Редуцированным оно остается из-за того, что стало коммерческим пулом до того, как стало силовым государством.

В таком состоянии Евросоюз, возможно, и оставался бы, если бы у интеграции Европы не было еще одной цели — обеспечить ее геополитическую полноценность, то есть внушительный силовой потенциал.

Геополитическая прагматика: Европа — мировая (сверх) держава

           С некоторых пор центральное понятие классической геополитики «держава» (Macht, power, puissance) выдвигается в центр европейского интегративного дискурса — политического и академического, в коридорах власти и в масс-медиа.

Жан-Поль Фитусси писал об этом в 2006 году: «Только крайне наивные “технократы” станут нас убеждать, что проблемы силового потенциала и независимости могут быть решены рынком… А вот теперь отношения европейских стран с производителями нефти и газа показали, как разделенность ослабляет их переговорные позиции и одновременно геополитический вес Европы в мировых делах» [28].

Исходя из этого, Фитусси (с соавторами) предложил вернуться к интегративной стратегии отцов-основателей Европейского сообщества, то есть найти некоторое функциональное ядро, вокруг которого будет выстраиваться интеграт общего модуля. Для Жана Моннe таким ядром были Европейское сообщество угля и стали и Евроатом (так называемый «первый столп» Евросоюза). Теперь Фитусси с соавторами предложили создать новое ядро — Европейское сообщество окружающей среды, энергетики и исследований (communauté européenne de l’environnement, de l’énergie et de la recherche — CEEER или CE3R).

В том же духе интеграция Европы концептуализируется и в нескольких публикациях французского «экономического совета обороны (Conseil économique de la Défence)», куда входят около 100 бизнесменов, профессоров, политиков, военных) [29]. Главный тезиc этих публикаций: Европе не удастся стать настоящей «державой» (puissance) без мощной индустриальной базы [30]. А укрепить ее можно только с помощью целеустремленной индустриальной политики. Эта тема проходит красной нитью через все главы книги, и последняя глава «Франция и Европа: Что им сулит будущее?» почти полностью ей посвящена.

Основное направление индустриальной политики — поддержание полноценной производственной базы «секторов — гарантов суверенитета» («les industries de souveraineté»; «les domains de souveraineté»): энергия, транспорт, безопасность, аэронавтика, космос, электроника и оборона [31]. Для этого нужно прежде всего не экономить на так называемых военных расходах, для чего пора перестать различать военные и гражданские технологии, ибо любые высокие технологии не могут считаться ни специфически военными, ни специфически гражданскими.

Создание (досоздание, воссоздание) этого, в сущности, военно-промышленного комплекса (авторы этим понятием не пользуются) — стратегическая задача, выходящая за пределы прямых бюджетных мер. Она должна поддерживаться культурной мобилизацией масс и публичной политикой: повышение престижа науки, образования и технической квалификации; совершенствование связей между исследовательскими учреждениями и производством; мобилизация талантов, короче говоря, повышение квалификации всей «европейской нации» [32].

И здесь начинается самое интересное. Авторы не верят, что, даже если у ЕC обнаружится единая внешнеполитическая воля, создание такого «ВПК» станет возможно, пока интеграция Европы будет идти по уже намеченным траекториям. Ни свободного общего рынка, ни таможенного союза против остального мира для этого недостаточно. Никакие рыночные механизмы к этому не приведут. И дело не в «дефиците демократии» — это понятие даже не появляется в книге. Более того, создается такое впечатление, что скорее авторы попросту опасаются избытка общеевропейской демократии, как бы она ни была институционализирована (о чем, конечно, не могут позволить себе говорить открыто).

Созданием европейского ВПК могла бы заняться, как они пишут, Еврокомиссия. Недемократичность этого института авторов не смущает. Их смущает ее философия. Как страж либеральной (эконом-либеральной, неолиберальной) корректности общеевропейского рынка, она занята прежде всего не индустриальной политикой, а регулированием конкуренции [33]. Более того, фактически она мешает развитию индустриальных «гарантов суверенности» (как мононациональных, так и общеевропейских), поскольку «стигматизирует долгосрочные контракты и ослабляет большие индустриальные группы les grands groupes, поощряя и даже понуждая государства-участники и предприятия к авторитарным мерам фрагментации распределения (демонтаж естественных монополий), а также побуждает государства принимать решения с невнятной экономической логикой» [34]. По мнению авторов, нынешние трудности валюты евро окончательно подтвердили, что Еврозону как «ядро Евросоюза» нужно укреплять без модификации старых или принятия новых базовых договоров [35]. Надо, так сказать, идти другим путем.

Для решения ключевых проблем геополитически осмысленной интеграции Европы необходимо тесное оперативное сотрудничество стран, которые «хотят и могут» решить эти проблемы. Такие пулы, создаваемые ad hoc по секторам экономики и направлениям всемирной геополитики, авторы называют «группами прогресса» [36]. Эти группы открыты для всех, кто пожелает и сумеет к ним присоединиться.

Концепция «групп прогресса» — это еще один вариант идеи «ядра» (Kern) Евросоюза, впервые выдвинутой немецкими христиан-демократами Вольфгангом Шойбле (сейчас министр финансов) и Карлом Ламерсом в 1992 году. Она приобрела актуальность в качестве идеи «авангарда» интеграции, или «пионерной группы» (pioneer group) после 2003 года, когда «старая» Европа оказалась в оппозиции к американской интервенции в Ирак, и стал буксовать проект евроконституции. Ее усиленно продвигали Герхард Шрёдер (канцлер) и Йошка Фишер (глава МИДа) в Германии, президент Жак Ширак во Франции.

К 2012 году эта концепция уже обросла необозримыми комментариями. Ее появление и растущий авторитет (вопреки обильной критике) сигнализируют о неверии лидеров европейской интеграции в ее перспективы по намеченным ранее траекториям.

Силовое государство Европа?

           Как мы видим, поддержание мира в Европе не требует ее превращения в единое государство и не ведет к ее превращению в единое государство в силу какой-либо функциональной инерции. Режим сосуществования европейских государств на основе коллективной безопасности больше похож на союз (alliance) с некоторыми, может быть, элементами федеративности, недостаточными, однако, для дальнейшего политического осмоса стран-участников, ведущего по инерции в сторону единого государства (как это было в США, Германии в XIX веке, СССР).

Мы видим также, что интеграция рынков еврогосударств не требует предварительной политической интеграции, но к ней ведет, хотя и не с таким напором, чтобы преодолеть препятствия, порождаемые инерцией некоторых функций и — во все возрастающей степени — инерцией национальных идентичностей. Это приводит к противоречивому результату, который можно обозначить и как особый тип интеграта, и как промежуточную фазу интеграции с неизвестным финалом, и просто как редуцированное (усеченное) еврогосударство, если угодно, задержавшееся в фазе «закрытое коммерческое государство» (в типологии Хинтце).

А как соотносится проект общеевропейского ВПК с перспективой политической интеграции Европы? Возникнет ли общеевропейское государство как надстройка ВПК по ходу создания последнего? Разовьется ли оно до своей функциональной полноты или останется редуцированным, как нынешняя надстройка над общим рынком? Дойдет ли оно до стадии  конституционного и национального государства? Сумеет ли оно воспроизвести демократический строй еврогосударства, то есть довести его до стадии (4) в типологии Отто Хинтце? Или, наоборот, вернет его в стадию силового государства?

Хотя проект ВПК предлагается общественности как проект «европейского единства» без уточнения, как именно это единство будет институционализировано, — в нем можно увидеть концептуализацию Евросоюза (его ядра) именно как единой государственной общности. Как же иначе? Без единовластия может сохраняться мир, могут существовать зона свободной торговли и единый рынок, но не ВПК. В том же направлении ведет и логика «ловушки совместных решений». Создание и поддержание общеевропейского ВПК требует, как выражаются сами авторы «долгосрочного единого управления» [37]. Если это не единовластие, то тогда что же это? Уместно вспомнить, что Жан Монне с партнерами, начиная интеграцию с угля, стали и атома, тоже закладывали основы именно ВПК (в тогдашнем технологическом варианте) и при этом с самого начала представляли себе европейское единство как единогосударственность.

Если ВПК база суверенитета, то ей нужна надстройка в виде единого государства, единый политический (юридический) модуль. А его другая сторона — единая внешняя политика, оборона и безопасность. Но именно эти функции (Außen-, Sicherheits- und Verteidigungspolitik) было предложено положить в основу возрожденной европейской интеграции в 2003 году в нашумевшем памфлете Юргена Хабермаса и Жака Деррида [38]. Препятствует этому, как и в случае централизации любой функции, «партикулярность предпочтений». Более того, в случае интеграции/централизации ВПК эта «партикулярность» кажется особенно внушительной. И дело не в том, что очень разные предпочтения могут оказаться у Ирландии и Финляндии, Мальты и Дании, Польши и Испании. В самом деле, кто будет входить в инициативную «группу прогресса», как ее называют авторы проекта общеевропейского ВПК? Оказывается, Франция, Британия и Германия.

Такой проект кажется слишком смелым, поскольку явно идет вразрез с некоторыми хорошо известными и важными обстоятельствами. Что касается Германии, само понятие ВПК или намек на участие в каких-либо силовых действиях где бы то ни было в мире пока остаются там табуированными. А Британия со своей пресловутой англо-саксонской «внеконтинентальностью» до сих пор неизменно оказывается самым закоренелым раскольником во всех проектах, имеющих целью политическую интеграцию или способных к ней привести.

Иллюстрировать партикулярность интересов и дипломатических традиций этих трех «гулливеров» Евросоюза можно долго, но не будем повторять то, что очевидно, а обратимся к тому, что не очевидно. Политическая интеграция Евросоюза на базе ВПК на самом деле может оказаться гораздо более вероятной и осуществимой, чем на базе общего рынка. Втянуть Великобританию в построение общеевропейского ВПК совместно с Францией и Германией может оказаться легче, чем сделать ее участницей общей социальной политики или зоны единой валюты. Начало этому кажется уже положено. Франко-британские военные соглашения, подписанные Жаком Шираком и Тони Блэром в декабре 1998 года и Николя Саркози и Дэвидом Камероном в ноябре 2010-го, предусматривают кооперацию в чувствительных для суверенитета сферах оборонной промышленности. Союзные стороны будут способствовать созданию «единых европейских контракторов» для изготовления новых ракет, создадут общий воинский контингент (9 тысяч штыков) с поддержкой на море и в воздухе, готовый к участию в операциях НАТО, Европейского союза, ООН или двусторонних операциях. Две страны согласились вместе разрабатывать беспилотные средства доставки и беспилотные самолеты, ядерные боеголовки, оборудование для атомных подводных лодок и военных спутников, учебно-тренировочные центры. Совместная операция Британии и Франции в Ливии указывает на развитие в том же направлении.

Что же касается возможностей сотрудничества в этих же сферах Германии и Франции, то они, безусловно, окажутся еще более радужными как только будет окончательно забыто травмирующее прошлое Германии, что несомненно произойдет по ходу исторического времени хотя бы потому, что это оказывается все более искусственной помехой для участия Германии в мировых делах, адекватного ее нынешнему (пока не утраченному) экономическому весу в мире. Все более глубокое сближение Франции и Германии (начиная с Елисейской декларации 1963 года) почти во всех функциональных сферах, включая даже политические институты, продолжается. В 2003 году два еврокомиссионера Паскаль Лами и Гюнтер Ферхойген говорили о франко-германской конфедерации. В 2005-м Доминик де Вильпен, выступая в Национальной ассамблее в роли премьер-министра, призвал к созданию франко-германского союза

Более проблематично для этого проекта то, что для его осуществления может потребоваться создание новых интегративных институтов рядом с уже учрежденными (Еврокомиссия, Европарламент и пр.) или вместо них. Ведь этот проект — типичный вариант того, что теперь называется «ускоренной интеграцией». Между тем: «Страны авангарда (“ускоренной интеграции” или “группы прогресса”.—А. К.) не вправе создавать интеграционные структуры и институты, параллельные уже существующим. что угрожало бы целостности политической системы ЕС» [39].

           Но и это препятствие будет нетрудно обойти или с помощью новых договоров, или действуя через существующие институты, если «группа прогресса» окажется дееспособной. А это станет возможным в случае появления у Евросоюза общей озабоченности внешними угрозами. Шансы же на это растут из года в год. По меньшей мере подсознательно к этой озабоченности апеллируют и Хабермас — Деррида.

Внешняя угроза обременяла европейское сознание (его информированные агентуры) во все времена. Когда-то она выступала в образе «варваров» (поздний Рим), затем в образе ислама (Средневековье), затем в образах Османской и Российской империй (ранний модерн). Россия потом еще долго оставалась носителем угрозы как внеевропейская и во многих отношениях неевропейская имперская сила; она и сама так себя все больше позиционировала. После краха СССР напряженность на этом «рубеже» сильно ослабла. Но ощущение опасности извне не проходит и даже усиливается. Европа как оазис благополучия и устойчивости в окружении нестабильного мира все больше опасается, что нестабильность может захлестнуть ее и втянуть в решение мировых проблем большого масштаба, к чему надо быть готовой. Происходящее сейчас на Ближнем востоке напомнило об этой опасности и наложилось на оживший в конце ХХ века страх перед исламом. Ко всему прочему Средиземноморье сейчас — главный европейский «фронтир». Страх перед фронтальным нашествием враждебной силы — из леса, из степи, с Востока, с Юга, из водных глубин, из космоса продолжает влиять на образ внешней угрозы, хотя он колоссально усложнился вместе с новой концептуализацией «внешнего мира», который теперь не просто «сопредельная территория» на эвклидовой плоскости, а нечто топологически гораздо более замысловатое.

Будущими конфликтами чревато неравномерное размещение ресурсов — от самых массовых, как вода и углеводороды, до редкоземельных элементов. Экологические риски нарастают сами по себе и тоже чреваты международными конфликтами, поскольку богатый Запад пытается навязать свои нынешние технические нормы бедному Югу. Масштабы таких конфликтов непредсказуемы.

«Внешне-системная» угроза изнутри — международные мафии, агентуры революции (новые маоисты), сепаратисты, воинствующие идеологические (религиозные) секты — становится особенно опасной благодаря быстро выходящему из-под контроля распространению средств массового уничтожения и новым оперативным возможностям, которыми ныне обладают подрывные элементы («асимметричность» войн).

Новые угрозы и риски возникают также в виртуальном пространстве (в сети). Расцветают кибертерроризм и шпионаж (в основном технологический и научный). Шестьдесят четвертая Будапештская конвенция по борьбе с этим явлением принята Советом Европы в 2001 году. Ее подписали 47 стран, однако ратифицировали к 2012-му только тридцать две [40]. Киберугроза еще не концептуализирована: в какой мере это средство устрашения и в какой средство ведения войны? Атака на Эстонию в июне 2007 — опасный прецедент. Можно ли трактовать эстонский эпизод в духе статьи 5 Атлантического союза, предусматривающей ответный удар на агрессию? [41]. Как отличить кибердиверсии частных криминальных групп от инициированных государствами? Киберагрессия — зона тревожной неопределенности [42]. Кроме всего этого в Европе нарастает беспокойство по поводу обостряющейся экономической конкуренции Юга и усиливающегося оттуда наплыва мигрантов. Давно уже муссируемая в позднеевропейском нарративе угроза «заката Европы» (Освальд Шпенглер и еще раньше Якоб Буркхардт) материализуется у нас на глазах.

В этих условиях геополитическая мобилизация Евросоюза может оказаться стимулом к его очень глубокой консолидации вплоть до превращения Европы в унитарное силовое государство —по типу силового государства в европейской системе государств (Хинтце), но на этот раз уже в рамках мировой системы. И если так, то, несмотря на все нынешние затруднения на пути к дальнейшей интеграции Европы, настоящая проблема заключается не в том, как превратить Евросоюз в государство (еврогосударство) Европа, а в том, чтобы избежать опасностей, сопутствующих ее превращению в сверхкрупное силовое государство имперского типа

Во-первых, такое силовое государство совсем не обязательно воспроизведет типичный для зрелого еврогосударства демократический строй. Само еврогосударство двигалось к этому долго и с очень серьезными срывами. А силовое государство Европа вместо того, чтобы эволюционировать в этом направлении, может подавить демократию и в самих партикулярных еврогосударствах. Как сообщают журналисты, близкие к корридорам евросоюзной власти, в аппарате Комиссии и среди европарламентариев «у всех на языке» (buzz) выражение  «постдемократическая эпоха». Брюссель дает для этого много других оснований. Но если сверх этого он еще постепенно превратится в надстройку ВПК, то их станет еще больше. Трудно сказать, на что рассчитывает Хабермас, предлагающий объединять Европу на основе единой геополитической воли и выражающий одновременно опасения по поводу наступление «постдемократической эпохи». Одно из двух. Или?

Во-вторых, усиление единого «ядра» Евросоюза подозрительно напоминает возрождение внутриевропейского гегемонизма. Это уже вызывает беспокойство у младших партнеров по Евросоюзу. Слухи о том, что Берлин (один или вместе с Парижем) по ходу кризиса «суверенных долгов» просто собирается прибрать к рукам всю Европу, широко циркулируют в левых кругах на континенте и всегда распространялись британскими евроскептиками-изоляционистами.

В-третьих, такая консолидация Евросоюза в единое государство представляет собой угрозу миру. Как уверял левый либерал-анархист Леопольд Кор, во имя мира в Европе следовало бы, наоборот, фрагментировать великие державы по образцу распада Австро-Венгрии [43]. Среди тех, на кого он ссылался как на единомышленников, был мыслитель из совершенно другого сегмента общественного мнения — Генри Калверт Саймонс, стоявший у истоков знаменитой чикагской школы эконом-либерализма. Вот его точка зрения: «Война коллективизирует. И крупномасштабный коллективизм органически чреват войной. Даже не войнолюбивые от природы нации тяготеют к милитаризму из-за необходимости поддерживать неординарный “противоестественный” (unnatural) силовой потенциал и давать другим нациям почувствовать, что они всегда готовы к мобилизации. Экономические отношения неизбежно при этом трансформируются в военно-экономическое противостояние больших экономико-политических блоков. Реальный мир и прочный порядок не возможны в мире, состоящем из нескольких централизованных великих держав» [44].

В-четвертых, всем силовым государствам имперского типа свойственно пренебрежение к экономической рациональности, что ведет рано или поздно к банкротству и разорению — прежде всего обеднению широких масс. Исторический пример СССР, выстроенного именно как силовое государство вокруг ВПК, должен насторожить тех, кто надеется построить по этому образцу единую Европу.

Трудно, конечно, ожидать, что осознание этих опасностей сможет остановить переход Евросоюза в режим интеграции во имя геополитических целей [45], пока мировая система государств включает в себя такие многосоставные и сверхкрупные страны-государства, как Китай, Индия и США.

Впрочем, мировой порядок, основанный на балансе ограниченного числа мировых держав субглобального уровня, не безальтернативен. По меньшей мере мыслим мир, состоящий, наоборот, из множества маломерных стран-государств, возникших как «продукты распада» СССР, той же Европы, США, Китая, Индии. Обсуждение этой альтернативы, однако, не входило в наши задачи.

Примечания и референция

[1]Некоторые пуристы полагают, что обозначение «государство» может быть применено только к еврогосударству — этому исторически уникальному интеграту. Вероятно, они правы. Но поскольку бороться с неразборчивым использованием термина «государство» для обозначения любой территориально ограниченной системы господства невозможно, часто приходится уточнять его видовую специфику такими определениями, как «модерное» (или «современное») государство, «нация», «государство-нация», «национал-государство», «государство европейского образца» и т. п. Еврогосударство как продукт универсального процесса интеграции рассмотрено в Кустарев А. Этнокультурное устроение геосообществ // Космополис, № 4(10), зима 2004-2005, сс.113-132

[2]К такой категории можно отнести, например, пока не востребованный широкой общественностью проект Еврофедерации, составленной из примерно ста государств, которые образовались бы в результате демонтажа ныне существующих (адрес сайта?.

[3]Понятие федеративности при этом применяется очень неточно; чаще всего это просто обозначение слабо централизованной государственности.

[4]На самом деле вариантов евроскептицизма и еврофилии много, и обе эти позиции по-разному комбинируются с традиционными политическими идеологиями, отраженными в партийной структуре национальных электоратов.

[5] В английском издании это переведено как «warlike state» (Hintze O. The Political Origins of Self-Government and Bureaucracy: Conceptual Map of Europe // Political Studies. Vol. 38. Iss. 1. 1990. P. 39—55). Как лучше передать смысл понятия Machtstaat на русском, я не могу сказать с уверенностью; вообще говоря, ему вполне соответствует русское слово «держава», поскольку вызывает те же ассоциации, что и Machtstaat. Кстати, немецкое Weltmaacht по-русски именно «мировая держава», или «сверхдержава».

[6] Hintze O. Wesen und Wandlung des modernen Staats (1931) // Gesammelte Abhandlungen. Bd 1, 1962. S. 476 Я не решился сокращать формулу Хинтце, содержащую уточняющие атрибуты каждого типа, выделив курсивом понятия, релевантные для этого очерка.

[7] Существует около десятка теорий «среднего уровня» (как их называют их адепты), в сущности сводящихся к абсолютизации роли разных агентур; в этом очерке мы постараемся обойтись без отсылок к ним.

[8] War Making and State as Organised Crime //Bringing the State Back / P. Evans, D. Rueschemeyer,Th. Skocpol (eds). Cambridge, 1985.

[9] Kropotkine P. L’État — son rôle historique // Temps Nouveau. 1906. No 33.

[10] Для культур-агентуры национализм был таким же ресурсом авторитета («символический капитал»), как «богоуполномоченность» для церкви, военная сила для государей или денежный капитал для буржуазии.

[11] До сих пор активные паневропеисты считают возможным прибегать к этой угрозе в кризисных ситуациях: Гельмут Коль в феврале 1996 года, снова в декабре 2011-го (в еженедельнике «Bild»), Ален Жюппе в ноябре 2011 года (в еженедельнике «Express»).

[12] Scharpf F. The Joint-Decision Trap: Lessons from German Federalism and European Integration // Public Administration. 1988. No. 2.

[13] Как происходит реально интеграция в разных сферах см. Европейская интеграция / Под ред. О. Буториной. М., 2011.

[14] Body R. Europe of  Many Circles: Constructing a Wider Europe. L., 1990.

[15] http://europa.eu/legislation_summaries/glossary/subsidiarity_en.htm

[16] Hooghe L., Marks G. Multi-Level Government and European Integration. Rowman & Littlefield, 2001; Iidem. A Postfunctionalist Theory of European Integration: From Permissive Consensus to Constraining Dissensus // British Journal of Political Studies. 2009. Vol. 39. P. 5, 21.

[17] Alesina A., Spolaore E. The Size of Nations. MITPress, 2003. P. 206.

[18] Scharpf F. Negative and Positive Integration in the Political Economy of European Welfare State // Governance in theEuropean Union / F. Scharpf a. o. (eds). L., 1996. P. 81—82.

[19] http://www.oecd.org/document/9/0,3746,en_2649_34637_38141385_1_1_1_1,00.htm

[20] Формально в действии после 2006 года; одобрена Европарламентом.

[21] Delhey J. Trust in other Europeans and Support forEuropean Unification: Extending the Identity Approach // Studies in Public Policies 452, University of Aberdee, 2008, p.20 ЕС все время ищет такой интегратор. ЕЦБ и валюта евро испытываются именно в такой роли.

[22] http://europa.eu/legislation_summaries/institutional_affairs/treaties/nice_treaty/index_en.htm. Эта тема оказалась очень популярной и породила разветвленный жаргон. Принцип enhanced cooperation в разных версиях, а их несколько десятков, фигурирует под этикетками: «Core Europe»,«concentric circles», «two speed Europe»,«les trois cercles de l’Europe», «variable geometry», «coalitions of the willing». Пьер Дефрень, исполнительный директор неправительственной организации при ЕС Европейского фонда Мадариага, насчитал 57 версий этой концепции.

[23] Alesina A., Spoloare E. Op. cit. P. 205.

[24] Ibid. P.208—211.

[25] Keynes J. M. National Self-Sufficiancy. Yale Interview XVII. 1933. June. P. 758.

[26] Tinbergen J. International and European Integration. Amsterdam, 1965; Scharpf F Op. cit.

[27] Это определение вряд ли станет термином; для этого оно недостаточно наукообразно и «официально».

[28] Le Monde. 2006. Nov. 6.

[29] Un Monde sans Europe (Ph. Esper, Ch. de Boissieu, P. Devolvé, Ch. Jaffrelot). Fayard, 2011; Défendre la France et l’Europe (Perrin — mai 2007); Eurodéfense, pour une relance d’une Europe de la défense (Unicomm — juin 2009).

[30] Un Monde sans Europe. P. 193.

[31] Ibid. P. 184.

[32] Ibid. P. 195.

[33] Ibid. P. 234.

[34] Ibid. P. 110.

[35] Ibid. P. 221. Однако кажется, что сейчас Евросоюз готовит именно новый договор.

[36] Ibid. P. 220.

[37] Ibid. P. 195

[38] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 2003. Mai 31.

[39] Европейская интеграция / Под ред. О. Буториной. М., 2011. С. 159.

[40] http://conventions.coe.int/Treaty/Commun/ChercheSig.asp?NT=185&CM=&DF=&CL=ENG

[41] Хилари Клинтон настаивала на этом. Один высокопоставленный сановник НАТО считает это преждевременным и рискованным. См.: Joyner J. NATO’s Cyber Attack // National Interest. 2010. No 2.

[42] Этот реестр угроз частично основан на материалах обсуждения «опасности» в книге «Un Monde sans Europe».

[43] Kohr L. The Breakdown of Nations. L., 1957. Проект Кора переработан по инициативе его поклонника и видного еврофила пивного короля Фредди Хейнекена (1923-2002) в брошюре The United States of Europe, A Eurotopia? См. .http://bigthink.com/strange-maps/386-my-kingdom-for-a-beer-heinekens-eurotopia

[44] ibid. P. 56; Simons H. C. Economic Policy for a Free Society. Chicago, 1948. P. 21.

[45] Разумеется, этот вариант может сорваться по многим другим причинам.

Россия и Турция. ОЧЭС

Я теперь не слежу внимательно ни за какими событиями в мире, но когда-то следил. А сейчас, когда неожиданно (для меня) Путин и Эрдоган встретились в Петиербурге, я вспомнил статью о российско-турецких отношених, которую лет 10 назад. Теперь я ее помещаю здесь без изменений, сделав только несколько актуальных примечаний в тексте. В ней  предлагаю односторонние политико-географические (геополитические, кому так больше нравится) -- (не прогноз и не прое Путин и Эрдоганкт! -- соображения в пользу интеграционного модуля вокруг Черного моря, который я обозначил этикеткой «Европа-2».

Чисто фактурное вступление в этой статье, конечно, устарело и его можно игнорировать.                                                                                        

Александр Кустарев

Черноморский треугольник или Вторая Европа

Первоначальная публикация в журнале «Эксперт-Украина», между 2005 и 2007 ггг (я уточню чуть позже)

 

Знаете ли Вы, что такое ОЧЭС? Нет это не экзотическое блюдо, не поп-группа и не марка мотоцикла. Это Организация Черноморского Экономического Сотрудничества.. Это молодое межгосударственное образование возникло всего 15 лет назад. За его пределами о нем знают, похоже, только специалисты. Яндекс выдает на «ОЧЭС» 130 тысяч страниц и 2 тысячи сайтов, а на латинскую аббревиатуру «OBSEC» всего 223 страницы и 40 сайтов. Поиск OBSEC в Гугле дает 1600 упоминаний, но в «Файнаншл Таймс» ни одного.

Между тем в ОЧЭС входят 12 государств. В них живут 350 миллионов человек. И на него приходится 4% мирового торгового оборота. Его ядро – Россия, Турция, Украина. Большой черноморский треугольник. Будем в дальнейшем называть его просто Треугольник.

Торговый обмен в Треугольнике весьма велик. Между Турцией и Россией достиг уже 17-21 (по разным сообщениям) млрд долл; между Турцией с Украиной 4,2 млрд долларов. Россия – второй (после Германии) торговый партнер Турции. На страны ОЧЭС приходится 15% российского торгового оборота.  Может быть, это и не так много, учитывая, что все страны этого пула входили когда-то в СССР-СЭВ. Новичок здесь только Турция, но торгово-обменная активность быстро растет именно благодаря ей.

Торговля между соседями дело обычное. Но можно ли считать, что заурядное развитие отношений в группе соседних стран перерастет в некоторой исторической перспективе во что-то качественно иное?

Если приглядеться, то признаки этого можно обнаружить. И экономически, и политически, и символически более многозначительны амбициозные планы в сфере инфраструктуры: кольцевая черноморская автострада, реконструкция морских портов и паромное сообщение, совместные проекты транспортировки газа, Черноморское электро энергетическое кольцо.

Наблюдатели отмечают, что сотрудничество в ОЧЭС сразу с самого начала охватывает производственную сферу. В 2004 году в коммюнике переговоров в Кремле было сказано, что стороны затронули также проблему военно-технического сотрудничества. Работают около 2 десятков институтов с интегративной функцией.

Все страны ОЧЭС активно поддерживали кандидатуру Сочи на проведение олимпиады, будут иметь теперь за это ту или иную выгоду и, что, психологически и символически еще важнее, Сочи на какое-то время становится элементом общей идентичности для ОЧЭС.

Нарастанию совместной идентичности способствует и туризм – массивный поток курортников с севера в Турцию. Из одной России туда приезжают 2 миллиона гостей в год.

В словаре политических лидеров появляются характерные выражения. Ющенко: «свободная торговля» «интеграция» «амбициозные цели» «значительные перспективы».........Путин: «неполитизированная организация, способствующая региональной интеграции» «углубление, а не расширение»......Все это типичный евросоюзный жаргон.

Какое значение всему этому придавать? Происходит ли чисто оппортунистический количественный рост обмена и сотрудничества до некоторого естественного предела? Или нарастающие объем и, главное, усложнение кооперации в этой зоне с какого-то момента можно будет понимать как исторический процесс, ведущий к образованию вокруг Черного моря территориального образования, близкого по типу Евросоюзу? Не обнаруживаются ли в тумане будущего контуры Второй Европы, Европы-2?

Попробуем систематизировать и слегка развить аргументы в пользу и против этого увлекательного сценария.

Те, кому идея Второй Европы на базе Треугольника, кажется чистой фантазией, прежде всего, конечно, укажут на то, что (1) дипломатическая история этой зоны это история конфликтов; (2) страны этой зоны культурно несовместимы; (3) здесь полностью отсутствует какакая-либо традиция общего самоопределения, если не считать московского панроссийства и панславизма, исключавшего Турцию и понимавшего интеграцию (с Украиной в частности) так, что это привело к дезинтеграции. 

Война и мир

Когда-то, конечно, нынешняя ОЧЭС была зоной противостояния Российской и Османской империй – полоса войн, сопровождавшихся аннексиями, в Причерноморье, на Балканах, на Кавказе, а в революционно-националистическую эпоху и в Средней Азии (Энвер паша). Но в памяти народов это, кажется, теперь занимает очень малое место. Конкуренция между Россией и Турцией несколько оживилась после распада СССР, но развития не получила. Помимо конкретных причин, сразу же обнаружилось, что конкуренция за влияние в лимитрофах этой зоны быстро ведет к абсурду. И именно чтобы остановить это движение к абсурду, нужна интеграция.  Первым это понял тоглашний турецкий премьер Тургут Озал. Он и выдвинул идею ОЧЭС, охотно подхваченную Москвой.

Поэтому российский посол в Турции Лебедев напоминавший (в 2002 году, интервью газете Turkish Daily News), что за 500 лет российско-турецких отношений только 25 приходились на войны, совершенно напрасно из лучших побуждений приукрашивает прошлое. Прошлым надо общественность пугать, а не соблазнять, если мы хотим интеграции. Интегративные процессы  – это скорее разрыв с прошлым, чем его продолжение.

Именно так произошел крутой исторический поворот в Западной Европе, где сильнейшим импульсом к интеграции оказались две мировые войны. И не случайно главными интегративными силами в Евросоюзе были и остаются Франция и Германия. Отношения между Турцией и Россией – аналог этих отношений, что просто невозможно не заметить.

Ревниво-подозрительные отношения между российской и украинской самоназначенными этническими элитами, кажется, сейчас больше отравляет атмосферу в Треугольнике, чем длительное (в прошлом) геополитическое противостояние Российской и Османской империй. 

Никому не придет в голову, что они могут перерасти в войну [2016 год: после Крыма привели к базару, а все-таки не к войне], но к интеграции они взывают не меньше, чем шокирующий опыт военного прошлого. Холодная война – не меньший стимул к интеграции в XXI веке. Опасения Украины, что Москва хочет поставить Украину на колени, не лишены оснований, но речь ведь идет не о восстановлении прежнего российско-украинского единства, а о гораздо более сложной интегративной конфигурации, к чему мы вернемся позже еще раз.

Церковь и мечеть

Культурные контрасты в Треугольнике, конечно, есть. Две православных страны и мусульманская – один фронт. «Европейская» Украина (Русь) против «татарской» Московии и Туретчины – другой фронт.

Но не следует преувеличивать. Прежде всего, «высокая культура» всех трех стран одна -- всемирно-европейская. Сами они внесли в нее не так много, мягко говоря. Но зато усвоили ее уже весьма основательно, что бы там ни говорили их критики.

Все три страны секулярны. Республиканский кемализм как национальная сверхзадача оказался, похоже, интереснее, чем ленинизм. Сам Кемаль паша  (Ататюрк)  – фигура, чье всемирно-историческое значение недооценено как и содержание турецкой революции. И уж тем более кемализм актуальнее сегодня, после того как ленинизм провалился, а потребность противостоять рецидиву клерикализма, особенно в исламском варианте, сильна как никогда. [2016 год: Клерикальная партия Эрдогана как будто  порывает с наследием Ататюрка, но на самом деле это не альтернатива кемализму, а пост-кемализм, что совсем другое]

Тем более что мусульманство основательно представлено и в России и в Украине (Крым). Россия имеет собственную традицию (и государственную и церковную) отношений с мусульманами, и эта традиция в некоторых отношениях куда более прагматична и эффективна, чем западная. Да и российско-украинский вариант «евроислама» лучше (как будто бы) разработан и более авторитетен, чем западноевропейский (главным образом во Франции). Его влияние на турецких мусульман может оказаться особенно важным для самой Турции, если она намерена (а это как будто бы так) сдержать свой политический исламизм в рамках благонамеренной социальной философии по образцу европейской христианской демократии.

С другой стороны, исламская компонента на всем Севере и Западе (и в первую очередь в Евросоюзе) будет все равно нарастать. Мы привыкли думать о том, как нам спасать Турцию от фундаменталистского ислама. Пора уже сообразить, что кемалистская [2016 год: пост-кемаолистская]Турция может оказать всем европейским странам помощь в сдерживании их собственного воинствующего мусульманства. Сейчас в Лондоне больше исламских экстремистов, чем в Стамбуле и Анкаре.

Общее предание

Отсутствие общей «исторической сказки» и ориентированной на интеграцию публицистической активности ничего не значит. Западная Европа тоже не может похвастаться очень уж эффективной совместной «родо-племенной памятью». К счастью эта «память» не так уж важна для ее интеграции. Западная Европа, конечно же, интегрируется не на базе латыни (давно забытой) и христианства (давно расколотого и полумертвого). Эти  и многие другие символические ресурсы антиквариата теперь мобилизуются для культурно-риторической оркестровки интеграции, но вряд ли влияют на потребность европейского обывателя самоопределяться в виде «европейца». Европейцев гораздо больше объединяет воспоминание о том, что Запад есть первоначальный очаг экономического развития на базе технологии и рациональной производственной (капиталистической) организации. Главным же образом (если не только) европейская идентичность это социально-философский консенсус, воплощенный в политической структуре, ядром которой являются социал-демократия и христианская демократия. Но и этот консенсус сложился по настоящему не до интеграции, а в ходе интеграции.  Евросоюз не огромное «супер-племя», а сложная функциональная структура. В обшем и целом, однако, Евросоюз есть продукт политической воли, а не какой-то глубинной предрасположенности к единству. И хотя энтузиасты единой Европы были еще в XIX веке, сильная интегративная публицистика возникла только после Первой мировой войны. И она толковала о необходимости, а не о неизбежности объединения.

Если  этих соображений мало, то напомним, что на худой конец и некая заготовка единой самоопределительной легенды на самом деле тоже имеется. Это -- евразийство. Оно конечно,  насквозь мифологично, но таково всякое самоопределительное предание.

Нынешнюю евразийскую мифологию, конечно, придется сильно отредактировать так, чтобы она была одинаково приемлема для всех участников Треугольника. Труднее всего, конечно, будет угодить Украине, одержимой сейчас своим «европейским самообразом». Любое напоминание о тюркской протоистории Великой Южной степи будет в Киеве (а тем паче во Львове), вероятно, восприниматься как оскорбление. Турции тоже угодить будет нелегко, поскольку на ней висит традиция пантюркизма. Российская же традиция евразийской мифологии должна будет покончить со своим антиевропейским акцентом. Короче говоря, миф придется радикально переписать. 

Он должен быть обращен не в прошлое, а в будущее. Пример такого «младоевразийства» дал сравнительно недавно турок с громким именем -- Атилла Ильхан. Пусть этим, впрочем, занимаются сами евразийцы, если они и правда хотят чего-то иного кроме сомнамбулического этно-национального ажиотажа в самой России или эстетского самоублажения романтической белибердой (чье это, кстати, слово – славянское или тюркское?). Как я заметил раньше, интеграция «Треугольника», если и пойдет, то обойдется и без евразийской мифологии.

До сих пор мы говорили о том, что всем хорошо известно, хотя и позволили себе повернуть популярные темы несколько парадоксальным образом. Теперь перейдем к вещам менее очевидным, но на самом-то деле, пожалуй, более важным.

Дело в том, что перспективы интеграции «Треугольника» связаны с ходом и перспективами глобализции и больше зависят от этого процесса, чем этот процесс зависит от какой бы то ни было отдельно взятой страны – будь то Штаты или, бери выше, сам Китай. [2016 год: сейчас я был бы с этим осторожнее; даже Великобритания, как оказалось, может этот процесс скорректировать – неважно как].

Самый сильный довод в пользу интеграции Треугольника это то, что не видно, с кем еще эти три страны могли бы интегрироваться. Турция и Украина хотят в Евросоюз, но, во-первых, их общественность в этом вопросе никак не едина, а, во-вторых, Евросоюз явно заморозил заявление Турции и пока не собирается всерьез рассматривать кандидатуру Украины. А о вступлении России в Евросоюз даже нет и речи ни в Брюсселе, ни в самой Москве. Можно, конечно, злорадно уверять, что эти страны, так скакзать «мордой не вышли», то есть культурно не доросли до участия в блестящем европейском клубе, но на самом деле есть гораздо более простая и прагматическая причина тому, что экспансия Евросоюза останавляется на Буге и Днестре. Это --  абсурдность разрастания Евросоюза до таких неимоверных размеров. Включив в себя Турцию и в коечном счете весь бывший СССР, Евросоюз теряет и форму и содержание.

Между тем, все три восточноевропейских гранда явно проявляют беспокойство, что остаются слабо интегрированными с кем бы то ни было [2016 год: вопреки панической болтовне порсле Брексита идея субглобальных интегративных модулей не мертва].

Выступить по отдельности лидером какого-либо интеграционного проекта ни одна из этих стран не может. С Украиной в этом смысле все ясно самому Киеву. Чисто умозрительно от Анкары можно ожидать каких-то спазм пантюркизма, а от Москвы панславизма или «эсэсэризма». Но их имперское прошлое, провоцирующее, вероятно, кое-кого на такие ожидания, на самом деле и есть главное препятствие для каких бы то ни было интеграционных процессов вокруг них. Распавшиеся империи никогда не возраждались – ни в прежнем, ни в измененном виде. Ни одна из них также не смогла преобразоваться в федеральное единство, хотя такие попытки и предпринималсь, даже в Британской империи. Самый поучительный пример здесь Австро-Венгрия. Она сильно продвинулась в сторону федеральности, но как оказалось, впустую. Разные комбинации восстановления «советского пространства» (типа СНГ и пр.) далеко не идут [2016 год: через 10 лет, кажется, тут ничего не изменилось]. Пантюркистская интеграция, о которой было вспомнили после распада СССР, судя по многочисленным сообщениям и комментариям наблюдателей, тоже буксует.

Есть еще две перспективы. Это – интеграция России в китайский конгломерат, а Турции в панисламский. Но это, кажется, как раз и есть то, чего в России и Турции смертельно боятся как «поглощения». И эти страхи не надуманы. Обе перспективы реальны, считать их смертельно опасными, или нет.

Так вот, невозможность примкнуть к Евросоюзу и реальная опасность раствориться в Востоке красноречиво взывают к разработке «плана Б». И тут естественным образом возникает смутно-абстрактная поначалу идея интеграции в пределах «Треугольника». Но как только в нашем воображении возникает этот образ, он быстро приобретает гораздо более четкие очертания.

Самое очевидное – три его участника смежны и занимают компактную территорию вокруг одного внутреннего моря. Говорят, что в условиях глобализции территориальная смежность уже не так обязательна для интеграции, но нельзя сказать, что она не помогает ей. Черное море само сближает как дешевый водный путь. Сейчас говорят об интегративных тенденциях вокруг Тихого океана. Та же логика еще сильнее для пространства вокруг Черного моря.

Далее, экономические связи в Треугольнике уже весьма значительны, быстро растут и усложняются, о чем мы говорили в начале нашего очерка. К этому нужно добавить вот что. В Евросоюзе для укрепления экономической взаимозависимости был найден ключевой сектор. По тем временам это была металлургия. Зародышем Общего рынка было Европейское общество угля и стали. Борьба за контроль над этими ресурсами была одной из причин напряжения и войн в Европе. Здесь же были заложены и основы единства. В Треугольнике аналогичную роль могли бы сыграть нефть-газ и трубопроводы. В области транспортировки газа все одинаково заинтересованы в совместности. Нефтепроводы же оказываются скорее сферой конкуренции. Но, может быть, именно в силу этого требуется кооперация. Аналогия с Европейским обществом угля и стали подсказывает именно такой ход мысли.

Тут важно чтобы все стороны осознали простую вещь. Кто бы из них ни победил в конкуренции, пусть спросит себя, зачем ему нужно поражение конкурента? Это тот случай, когда подавление конкурента имеет негативный эффект для всех. Версальский мир показал, что упадок одной страны невыгоден для всех остальных. План Маршалла руководствовался прямо противоположным намерением не подавить, а, наоборот восстановить экономику Германии. Сотрудничество стран Тругольника в транспортировке нефти с востока на запад просто необходимо для долгосрочной экономической конъюнктуры во всем регионе. Есть признаки, что стороны начинают это понимать. 

В другом плане очень важно то, что три страны – крупные геоэкономические животные. Сопоставимость (если и не полное равенство) потенциала главных участников Евросоюза – залог не только его устойчивости, но и здоровых межгосударственных отношений. Тройственность гарантирует каждому из участников достаточно сильные позиции в отношениях друг с другом.  Этот баланс особенно важен для Украины. Курс на интеграцию «Треугольника» принципиально отличается от курса прямого двустороннего сближения России и Украины. И от всех иных комбинаций, где Россия или Турция будут заведомо доминировать.

Еще важнее этот баланс для решения кризисных проблем на Кавказе, например. Тут имеет место тот же парадокс, что и в случае с углем-сталью (у истоков Евросоюза) и нефтепроводами (сам ОЧЭС). Можно вспомнить и Эльзас-Лотарингию. Автоматически считается, что ситуация на Кавказе вместе с воспоминаниями о российско-османском соперничестве здесь -- это одно из препятствий к интеграции. На самом же деле это должен быть один из стимулов к интеграции. Лимитрофы, стараясь схватить себе как можно больше, всегда стараются натравить крупные державы друг на друга. Сейчас они даже втягивают в это США. Чкм больше интегрирован ОЧЭС, тем стабильнее будет Кавказ.

Глобально-политическая совместность ОЧЭС, конечно, наиболее проблематична. Но в этом случае чтобы избежать разочарований разумно было бы не ожидать слишком много слишком быстро. У Евросоюза до сих пор нет единой внешней политики. И неизвестно, будет ли когда-нибудь.

Надежды на то, что ОЧЭС сможет выработать на долгое время какую-то общую позицию в отношении гегемонизма Вашингтона, кроме оппортунистической благожелательной пассивности или критического нейтралитета, вряд ли реалистично. Евросоюз сейчас тоже придерживается этой стратегии и не видно, какая этому может быть альтернатива. Россия, может быть, и подумывает из-под тишка о восстановлении своего сверхдержавия с помощью Украины и Турции, но наверняка не будет способна мобилизовать двух партнеров на поддержку этой стратегии. Не те времена. Не те партнеры. Если Москва этого еще не понимает, то скоро поймет [2016 год: прав я или не прав, тема-то разгорается, не так ли?].

В одной сфере, однако, ОЧЭС может достигнуть большой степени полезного внешнеполитического единства. А именно в его отношениях с Евросоюзом. Консолидируясь в виде Второй Европы, ОЧЭС может сильно способствовать вторичному интегративному процессу, так сказать «двух Европ». Симптоматично, что Украина, став недавно очередным председателем ОЧЭС, своей приоритетной задачей заявила стимулирование отношений с Евросоюзом. Можно подозревать, что таким способом она лишь хочет лишний раз подчеркнуть свою собственную еврокультурную ориентацию. Но объективно Киев в сущности фиксирует важнейший элемент совместной внешней политики ОЧЭС. А именно намерение найти форму «особых отношений» с Евросоюзом. Совмсестное сближение с Евросоюзом может оказаться более успешным для стран Треугольника, чем сближение поодиночке. Кстати, это совпадает с некоторыми концепциями продолжения европейской интеграции, как, например, концепция «Европы трех кругов», у которой (в разных вариациях) появляется все больше сторонников в среде высшей еврократии. ОЧЭС или Европа-2 укладывается в эту концепцию в качестве «третьего круга».  

Таковы некоторые геостратегические и материальные предпосылки для тенденции к интеграции черноморского «Треугольника», и те, кто заинтересуется этой идеей, быстро обнаружат и другие. Но было бы близоруко и не честно закрывать глаза и на возможность прямо противоположного развития.

Дело в том, что в ходе глобализации обнаруживаются две параллельные тенденции. Одна из них – формирование интегративных форм между глобальным и национал-государственным уровнем – типа Евросоюза, или, если угодно, самой ОЧЭС. Другая, наоборот, тенденция к вытеснению этого промежуточного уровня и к прямому включению единичных суверенных государств в глобальную систему. Помимо этого, совершенно не обязательно, что все страны и каждая должны будут входить в один из субглобальных георегионов. Швейцария так пока и не входит в Евросоюз и прекрасно себя чувствует. Поэтому Россия, Украина и Турция (все или кто-то из них) вовсе не обречены с кем-то (в частности друг с другом) особым образом объединяться, а могут обнаружить, что именно независимое участие в системе мировых отношений им удобнее и выгоднее. Украина, как мне кажется, к этому предрасположена больше двух других [2016 год: в этой связи колоссальный интерес вызывает эксперимент, который теперь британские евроскептики навязали своей стране].

Полезно также иметь в виду, что другие субглобальные (межгосударственные) блоки могут помешать формированию еще одного. Евросоюз, похоже, будет заинтересован в дальнейшей консолидации ОЧЭС. А вот такие эквиваленты субгломальных конгломератов как США или Китай отнесутся к этому как минимум осторожно. Так во всяком случае пока кажется [2016 год: ].

Какова будет судьба тех, кто не сумеет, или не захочет принять участие в интегративных процессах субглобального уровня, сказать трудно. Кому-то из них это окажется на руку, как это на руку нынешним оффшорам. Конечно, такие страны как Украина или Турция не смогут добиться успеха, копируя опыт этих карликов. Но почти наверняка в таких странах возникнут собственные идеи, насчет тоого, как найти себе «нишу на одного» в мировой системе. Есть и другие страны, где подобный вариант не исключается – Британия, например [2016 год:  вот она и приступает к этому эксперименту!].

В силу всего этого можно сказать, что поощрение интегративных тенденций в зоне ОЧЭС не лишено долгосрочного риска. Пока этот процесс не зашел так далеко, чтобы особенно беспокоиться по поводу утраченного якобы более удобного и выгодного варианта. Может быть, никогда и не дойдет. Но нужно быть готовым, что проблема выбора геополитической стратегии в какй-то момент станет для всех трех стран гораздо более остро, чем сейчас и к этому надо быть готовым  PS Натад такой момент в 2016 году, или не настал в 2016 году?.

Первая мировая война Виновность Русская Мобилизация Цели России в войне

Александр Кустарев Alexander Kustarev

барон М.Ф. Шиллинг
А.П..Извольский

В этом блоге публикуются материалы к историографии Первой мировой войны, по преимуществу трудно доступные для изучающих эту тему. Сейчас – два фрагмента. Первый -- короткий фрагмент из книги Гарри Элмера Барнса «Генезис первой мировой войны». В нем Барнс оценивает главные, по его мнению в его время фактурные и фактографические публикации о российской всеобщей мобилизации. Г.Э. Барнс – долгое время лидер американских ревизионистов в интерпретации как Первой так и Второй мировой войны. Изгнан из магистральной историографии -- во вред делу.

Вторая публикация (следует за первой) -- фрагмент из послесловия Штиве (или Штифе – Stieve) к изданной им по заказу МИДа Германии (уже Веймарской) корреспонденции российского посла в Париже А.П. Извольского. Это 4 тома под общим названием Der dipolomatische Schriftwechsel Iswolskis 1911-1914. Berlin 1924

Главный источник, собранных в этом издании документов – «Материалы по истории франко-русских отношений 1910-1914», изданный в Москве в 1922 году. Это собрание дополнено материалами из двух других публикаций: « Un Livre noire ». Diplomatie d’avant-guerre d’apres les document des archives russes (Preface par Rene Marchand) Paris, 192?  и Siebert B.W. von. Diplomatische Aktenstuecke zur Geschichte der Ententepolitik der Vorkriegsjahre Bеrlin-Leipzig 1921 

К 4-м томам примыкает еще один том, не названный 5-м томом, но под тем же общим заглавием, за которым следует уточнение «Iswolski im Weltkriege. Der dipolomatische Schriftwechsel Iswolskis Aus den Jahren 1914-1917. Neue Dokumente aus den Geheimakten der Russischen Staatsarchive Berlin 1925. По словам Штиве, почти все помещенные в этом томе 308 документиов до этого не публиковались и переведенны с оригинала. Вот к этому тому сам Штиве и написал послесловие, фрагмент которого и переведен на русский..

Штиве, обсуждая цели Франции и России в войне, ограничивается цитированием некоторых писем Извольского и к Извольскому. Его собственный текст в основном состоит из повторения этих цитат. Аналитической ценности он не имеет. У него только одно достоинство, но серьезное. Он удобен  как своего рода путеводитель по коллекции документов. Документы пронумерованы и, цитируя их, Штиве указывает их нмера.  

Я пока воздерживаюсь от возможной контекстуализации и интерпретации этой

коллекции документов и от оценки их важности (релевантности) для темы «цели в войне», но уже сейчас разумно сделать одно предупреждение. Все эти документы относятся ко времени после 1-го августа 1914 г., и, таким образом, в них называются цели в войне, сформулированные уже в ходе самой войны, и это не совсем (или даже совсем не) то же самое, что цели, определившиеся еще до войны. Скорее всего это были те же самые цели, и они, кстати, вполне известны, но интересно, в какой мере они были формализованы в госуарственных установлениях или хотя бы интернализованы правящей элитой. Эта тема, как мне пока кажется, слабо разработана. Некоторые недавние исследования (о них позднее) наконец-то обратились к ней после десятилетий, когда в центре историографии Первой мировой войны были исключительно цели Германии. Теперь очередь России, Франции и Англии.

Эта публикация не имеет никаких других целей, кроме введения в оброт на русском языке материалов, которые, кажется, до сих пор игнорировались. Даже в России, где значительная часть документов, воспроизводимых в коллекциях Фридриха Щтиве и Рене Маршана, на самом деле были первоначально обнародованы. Штиве в конце своего обзора мельком замечает, что сам Извольский артикулировал эти цели и раньше, но его обзор сделан только на основании документов военного времени , и, вероятно, было бы целесообразно поискать релевантные для этой темы детали в довоенной корреспонденции Извольского.

Ну а теперь два фрагмента по очереди.

  

Barnes H.E. The Genesis of the World War  NY 1926,  pp 725-726

Для обсужден,ия виновности России в войне самые важн,ые из опубликованных до сих пор материалов это дневник барона Шиллинга [1] и работа Добророльского о роковой российской мобилизации в 1914 году [3], мемуары российского военного министра Сухомлинова [3], немецкое полное издание корреспонденции Извольского с анализом, сделанным ее издактелем профессором Штиве [4], и мон,ография профессора Гюнтера Франтца (Guenther Frantz) [5].

Барон Мориц Фабианович Шиллинг был в 1914 году начальником канцелярии российского министерства иностранных дел. Его дневник содержит детальную информацию о событиях и политических решениях в ходе исполнения приказа о фатальной всеобщей мобилизации. Интересное предисловие к нему написакл Сазонов, но даже оно не может опровергнуть (explain away) обвинения в адрес правительства за его действия и решения в этот период. Важная работа Добророльского показывает, как целеустремленны и последовательны были приготовления Петербурга к войне с того самого момента, когда генеральному штабу и правительству стали известны условия австрийского ультиматума Сербии. Он показывает, что во всех практических отношениях война – для российских милитаристов – началась 24-го июля, и что детали царских приказов, их отмены и возобновления имели более дипломатическое значение, чем военное  Добророльский откровенно признает, что приказ о российской всеобщей мобилизации был реальным началом Мировой войны и что русские полностью отдавали себе в этом отчет. Вот его собственные слова относительно окончательного приказа о всеобщей мобилизации: «Это означало, что пути назад нет. Этим шагом автоматически начиналась война. Теперь (рано вечером 30-го июля) процесс стал необратим. О приказе уже знали во всех больших городах нашей огромной страны. Изменить ничего было нельзя. Пролог великой исторической драмы начался».

Работы Добророльского, Франтца, Шиллинга – незаменимый источник сведений по интенсивно обсужаемой проблеме настроения (attitude) и действий царя во время кризиса в ходя принятия решения о мобилизации.

Мемуары Сухомлинова содержат много известных лишь ему самому подробностей касательно дипломатической и военной обстановки в России в июле 1914 года, но из-за пресловутой репутации автора очень трудног понять, насколько заслуживают доверия любое его высказывание. Впрочем, из его работы, так же как из работы проф. Франтца, видно, что в последний момент у Сухомлинова сдали нервы и верх одержали твердо намеренные воевать Сазонов, Вел. Князь Николай Николаевич и Извольский. Корреспонденция Извольского содержит очень обширную коллекцию свидетельств того, что именно он больше чем кто-либо в России несет ответственность за европейскую войну, в которой согласно его планам, России предстояло реализовать свои амбиции на Ближнем востоке.  Наиболее важные работы о виновности России в развязывании Мировой войны это, вероятно, исследование проф. Штиве о сотрудничестве Извольского и Пуанкаре вплоть до 1914 года, и замечательная книга проф. Франтца о действиях и политических решениях России во время июльского кризиса 1914 года. Работа Штиве, к счастью, появилась в английском переводе. 

[1] В IV томе «Красного Архива» за 1923 г. была опубликована «Поденная запись»,

которая велась в министерстве иностр. дел в дни так называемого «кризиса» 1914 г.

[2] S. Dobrorolskii. Die Mobilmachung der Russischen Armee 1914/ Berlin 1922.

[3] В.Сухомлинов. Воспоминания. Берлин 1924, М-Л 1926. из-во Харвест 2005. V.Sukhomlinov. Erinnerungen. Berlin, 1924

[5] G. Frantz.Russlands eintritt in den weltkrieg : der ausbau der russischen Wehrmacht-und ihr Einsatz bei kriegsausbruch Berlin1924.

[6] F.Stieve (Hrsg) Der dipolomatische Schriftwechsel Isvolskis. 1911-1914 (1914-1917) FrieBerlin, 1924, Fr.Stieve/ Isvolsky and the World War: based on the documents recently published by the German Foreign Office/ Allen and Unwinn, 1926

ххх

Фридрих Штиве. Цели Франции и России в войне 1914-1918 гг.

                                                         Цели войны

--245--

Публикуемые теперь новые материалы, как и вообще вся дипломатическая корреспонденция Извольского перед началом Первой мировой войны, в первую очередь касается российско-французских отношений. Она, таким образом, позволяет лучше разгядеть намерения обеих стран. Разумеется, как нам уже приходилось не раз подчеркивать, многое все еще остается тайной, поскольку в документах зияют значительные пробелы. Используя то, что опубликовано, мы все равно продвигаемся в темноте от одной вспышки света к другой более или менее наощупь в пространстве, которое целиком нам не видно. И все же попытаемся воспользоваться тем, что есть, чтобы составить представление о целях Парижа и Петербурга войне. Очевидно, что именно это позволит лучше понять самое существо великого европейского противостояния.

Взглянем сначала на французскую сторону !

5-го августа, спустя всего 2 дня после того, как Германия объявила войну Франции, Извольский сообщал министру иностранных дел [в Петербурге], что правительство [Французской] Республики  ведет переговоры о присоединении Италии к Антанте также и от имени России, и что Италия при заключении мира [в случае победы в войне] получит области Трентино и Валона. К последнему пункту было однако добавлено: «без обратного действия относительно французских национальных требований». В той же телеграмме Извольский сообщает, что он просил разъяснений этой формулы, и согласно разъяснению Думерга она подразумевает, что «Франции в любом случае гарантируется возвращение Эльзаса и Лотарингии». И во вступлении к своему ответу [Извольскому] французский министр иностранных дел указывает, что это разъяснение согласовано с президентом Пуанкаре и премьер-министром Вивиани (330) В телеграмме от 7-го августа Извольский также сообщает о предложении Думерга «дополнить клаузулу о национальных требованиях Франции требованиями России и Англии» (45). Из этого можно заключить, что с самого начала войны Париж намеревался полусить обратно Эльхас-Лотарингию, то есть в первый же час якобы оборонительной войны Париж думал о расширении собственной территории.

--246--

Вскоре после битвы на Марне, как мы уже видели, один ысший российский военачальник опасался, что «француская армия устала от войны и уже не в состоянии продолжить наступление, которое обеспечило бы возврат потерянных в 1871 году областей» (214). Может быть, в связи с этими опасениями Сазонов поручил своему посланнику на Сене 27 сентября «совершенно частным образом»  разузнать, «каковы будут требования Франции» (219). Извольский выполняет это поручение , как он сообщает 13-го октября, во время разговора с Делькассе – премником Думерга на посту министра иностранных дел. Хотя Делькассе сделал оговорку, что «сейчас еще слишком рано делить шкуру медведя, и он пока избегал обсуждать этот предмет со своими коллегами», он считает, что между союзниками полезно своевремнно обеспечить полную ясность на этот счет и что по его убеждению «между Россией, Англией и Францией никакого расхождения во мнениях быть не может». Затем [в сообщении Извольского] говорилось дословно: «Он сам (Делькассе) очень часто и совершенно открыто говорил с ним (Сазоновым) и мог убедиться в полном совпадении взглядов России и Франции по поводу целей [в войне]. Сама Франция не стремится ни к каким территориальным приобретениям в Европе, кроме, разумеется, возврата Эльзас-Лотарингии. В Африке она также не стремится ни к каким территориальным завоеваниям и удовлетворится ликвидацией последних остатков соглашения в Альхесирасе и уточнением некоторых гоаниц между колониями. А далее, главная цель Франции – и ожидается, что все три союзных державы будут в этом полностью солидарны – это уничтожение Германской империи и предельно возможное военное и политическое ослабление Пруссии. Было бы крайне желательно зобиться, чтобы отдельные немецкие государства были бы сами в этом заинтересованы. Но о деталях будущего устройства Германии пока говорить еще слишком рано» (224). В более поздней телеграмме Извольского уточняется: «При этом Делькассе, напоминая о переговорах в 1913 г в Петербурге, настоятельно просил Вас обратить внимание на то, что требования и пожелания Франции с тех пор остались неизменными за исключением непреклонного намерения покончить с политической и хозяйственной мощью Германии. Это необходимо в силу сложившейся теперь конъюнктуры, в особенности вступления в войну Англии,

--247--

и французское правительство хочет достичь этой цели, поскольку держится мнения,  что это важно не только для Франции, но и для других государств и даже для всего мира» (225).

С первого взгляда видно, что приведенные отрывки вногозначительны во многих отношениях. Начать с того, что Делькассе уже в 1913 г «очень часто и совершенно откровенно» говорил с российским министром иностранных дел о целях Франции и России в войне. Известен он был тогда как преемник Жоржа Луи, посла Республики в Петербурге. Уже когда великие державы нашего континента жили друг с другом в мире, французская сторона намеревалась взять обратно Эльзас-Лотарингию! На основании этого первого наблюдения можно заключить, что конфликт, якобы навязанный [Франции] нападением Германии летом 1914 года, предусматривался задолго до этого и понимался как конфликт с целью территориального захвата. Когда стороны взялись за оружие и в виду того, что Францию поддержала Британия, был сделан еще один важный шаг. Главной целью, как мы видели из приведенной корреспонденции, стали «ликвидация Германской империи и предельно возможное военное и политическое ослабление Пруссии, что совпадает с выраженным в другой телеграмме «непреклонным намерением» «уничтожить политическую и хозяйственную мощь Германии» в другой телеграмме.  Как это задумано сделать, доcтаточно ясно. Указывается, например, что нужно добиться, чтобы «отдельные немецкие государства были бы сами в этом заинтересованы». Другой пример: в приложении к первому из приведенных нами документов, где говорится о «будущем устройстве Германии» сказано, что Англия, вероятно, будет требовать восстановления независимого Ганновера», а Дания должна получить обратно Шлезвиг-Гольштейн (224).  Все это уже выглядит как набросок большого плана расчленить Германскую империю, то есть полностью разрушить то, что виделось как судьба на протяжении новейшей [немецкой] истории.

После этого мы долго не сллышим [от Извольского] ничего. Только из документа от 12 фивраля 1917 года (о нем подробнее позже) мы узнаем, что в телеграмме от 9 марта 1916 года российское правительство «предоставило Франции и Англии полную свободу в определении западных границ Германии» Здесь начинается путь, в конце которого действительно твердое

--248--

согласование французских и российских целей в войне.

Согласно тому же документу от 12 февраля 1917 года Думерг на аудиенции с царем сообщил ему о желании Франции «по окончании нынешней войны вернуть Эльзас-Лотарингию и обеспечить особый статус Саарской области, затем добиться политического отделения областей по левому берегу Рейна от Германии и территориально организовать их (auf einer besonderen Grundlinie zu organisieren ) так, чтобы Рейн мог стать надежной стратегической границей в случае немецкого нападения» (303).

В ноте российского министра иностранных дел Сазонова французскому послу в Петербурге от 14 февраля 1917 года французские требования были зафиксированы следующим образом.

(1)                 Эльзас-Лотарингия возвращаются Франции

(2)                 Границы этой области будут расширены по меньшей мере до границ бывшего герцогства Лотарингия и обозначены по проекту французского правительства с учетом всех стратегических надобностей, то есть так, чтобы Лотарингские железорудные месторождения и Сааарский угольный бассейн оказались включены во французскую территорию.

(3)                 Остальные левобережные области, принадлежащие теперь Германской империи, должны стать автономным и нейтральным государством. Всякая их политическая и хозяйственная зависимость от Германии должна быть ликвидирована.

(4)                 Левобережные области, не включенные во французскую территорию, должны оставаться автономными и нейтральными государствами и под французской оккупацией до тех пор, пока враждебные Империи не выполнят до конца все условия и гарантии, предусмотренные мирным договором» (305)

Здесь в одном аккорде мы слышим все ноты, прозвучавшие до сих пор. Во главе угла мы видим здесь Эльзас-Лотарингию, границы которой проведены не только по этнографическим, но по хозяйственным и стратегическим соображениям. Затем следует план раздробления Германского Рейха, во всяком случае та его часть, которую Франция была бы в состоянии осуществить собственными силами: левобережные области должны быть отделены от Германии, стать политически и хозяйственно независимы от нее. Подлинные намерения [Франции] тут ясны как день: далеко идущее

--249--

ослабление противника в комбинации с максимальным расширением своей территории и сферы влияния. Таковы были цели, которые преследовала Франция.

Теперь Россия. Были и у нее такие же ясные цели? Посмотрим, что говорят документы !

10 августа, согласно депеше Извольского, помощник политического директора французского министерства иностранных дел Понсо обсуждал с российским послом позицию Турции. Француз высказал мнение, что поведение Порты в первую очередь определяется уверенностью в победе Германии и страхом, что Россия намерена захватить проливы и Константинополь. Далее мы читаем: «Понсо полагает, что Константинополю нужно, с одной стороны, открыть глаза и объяснить, что преимущество, наоборот, на стороне Антанты, а, с другой стороны, успокоить Турцию, дав ей некоторые гарантии по поводу наших [то есть tроссийких - АК] намерений».

Две части этого высказывания противоречат друг другу, что очень показательно. Помочь Турции реалистически оценить ситуацию – это сказано всерьез. А гарантии по поводу Дарданелл – совершенно очевидно (zweifellos [именно так --АК]) не может быть принято всерьез. Это следует из заключительной части телеграммы, согласно которой тот же Понсо дал понять, что «было бы полезнее (в предвидении победы) отнести Турцию к лагерю наших противников, чтобы таким образом потом с ней покончить(69). В телеграмме, посланной на следующий день, Извольский подводит этому итог, сообщая, что министр иностранных дел Думерг тоже советует успокоить Порту, дав ей гарантии неприкосновенности ее территории, что, однако, не лолжно помешать России «решить вопрос о проливах после оончания войны по своему усмотрени» (82). Из этих документов совершенно ясно, что с самого начала мировой войны захват царизмом Дарданелл рассматривался как свершившийся факт. Симметрично захвату Эльзаса-Лотарингии в этом и состояла цель великой славянской державы.

Теперь в высшей степени интересно помотреть, какую позицию в этом вопросе занимал Сазонов.Сначала он внимательно наблюдает ха передачей двух немецких боевых кораблей «Goeben» и «Breslau» Оттоманской империи, но не склонен идти на разрыв по этому поводу (54). С другой стороны, он все время на стороже и готов считаться с тем, что Турция может вступить в войну на стороне Центральноевропейских держав (55, 61,71, 103). Несколько позже, а именно с середины

--250--

августа он обнаруживает готовность обеспечить нейтралитет Порты – в духе упомянутого выше французского предложения. Одно время российский министр иностранных дел предлагает даже обещать Турции контроль над островом Лемнос, «поскольку это было бы важным указанием на то, что проливам ничего не угрожает» (106). Но в конце концов после долгих колебаний Париж, Петербург и Лондон соглашаются просто гарантировать [Турции] неприкосновенность территории и вернуть [ей] немецкие концессии в Малой Азии. Во всяком случае английский министр иностранных дел Грей, отвечая на телеграмму [российского посла в Лондоне] Бенкендорфа от 17 августа 1914 года, настоятельно предостерегает от дальнейших уступок, поскольку всякие территориальные сделки могут вызвать недовольство на Балканах и особенно в Греции (117). Джавид Бей, руководивший турецкой стороной на переговорах, был недоволен этими сообщениями, поскольку они «ослабляли позиции умеренных членов кабинета против тех, кто под влиянием Германии был настроен более воинственно» (124). Снова Британия считает чрезмерными претензии Порты и не хочет делать ообенных авансов по двум названным позициям (133). В конце августа российский посол в Константинополе, ввиду «сильного возбуждения», которое в Турции вызвало положение на французском театре военных действий, требует новых гарантий очень определенного характера, потому что нужно до последней минуты быть готовым «выступить с уже составленными предложениями» (165). Известно,что все эти шаги, неискренность которых хорошо видна из приведенных выше разговоров Понсо и Думерга, ни к чему не привели, и турки в ноябре 1914 года открыто встали на сторону Германии и Австро-Венгрии. Одновременно установилось и поведение царской империи, чьи действительные цели стали совершенно ясны.

Уже 27 октября 1914 года, то есть за 4 дня до разрыва дипломатических отношений между Портой и странами Антанты сэр Э. Грей сказал российскому послу в Лондоне после телеграммы Сазонова от 27 ноября [вероятно, не ноября, а октября – АК], что «вопрос о судьбе проливов и Константинополя в случае военного поражения Германии не может решаться иначе как в согласии с нашими [российскими] интересами» (236). Так что царская империя безусловно стремилась к своей «национальной» цели и не собиралась отклоняться от нее из-за гарантий, которые незадолго до этого давала

--251--

Константинополю. И английские разъяснения были восприняты в Петербурге «с удовлетворением». Они были особенно ценны потому, что, как было очень хорошо известно перед войной, между царской империей и Великобританией существовали существенные расхождения во взглядах на судьбу Дарданелл. Дипломатия Британской мировой империи избегала окончательного решения по поводу проливов, потому что не одобряла чисто российское решение вопроса. Это старое противоречие, несмотря на приведенные выше заверения Грея, рано или поздно должно было выйти на поверхность.

В начале 1915 года началось наступление союзников на Даранеллы. Из телеграммы Сазонова от 28 февраля 1915 года видно, что тогда на случай успеха союзные правительства разработали программу действий, содержавшую условия перемирия,  предлагавшиеся Турции. Прежде всего назывались: передача [союзникам] немецких военных кораблей; сдача всех немецких вооруженных сил; устранение из Дарданелл и Босфора всех батарей и минных полей; разрешение союзникам держать эскадру в виду Константинополя (260). Но военные действия, как известно, все больше затягивались. Англия все более настойчиво добивалась участия Греции. Сазонов обнаруживал недоверие и требовал среди прочего, чтобы Афины взяли на себя заранее обязательство «не требовать никаких территорий в южной Фракии и вблизи проливов» (261). Грей объяснял английские пожелания тем, что исключив Грецию [из числа победителей], придется исключить и другие нейтральные балканские государства  (262) проверить. Но в России несомненно подозревали, что Великобритания продвигает Грецию с тем, чтобы у России появился  послушный Лондону конкурент в борьбе за контроль на Босфоре. Сазонов поспешил зафиксировать позицию своего правительства в «Меморандуме по вопросу о Константинополе», отправленном в Лондон и в Париж. В связи с ним Бенкендорф в депеше от 7 марта [годне назван; вероятно 1915 -- АК] сообщает, что по мнению Никольсона [заместитель Грея, бывший послом в СПб в 1906-10гг] «свободный проход через проливы будет одобрен и гарантирован» (263). Из этих кратких пояснений как будто бы можно заключить следующее: в то время как Россия хотела захватить контроль над проливами, Англия по «свободой» проливов имела в виду их интернационализацию. Это сильно отличается от упомянутых выше разъяснений Грея от 24 октября 1924 [вероятно 1914 года -- АК]. Сазонов пришел в сильное возбуждение. В телеграмме от 8 марта он разъясняет, что «в высшей степени важно ... без промедлений окончательно назвать главные условия будущего мирного

--252--

соглашения» и что ему кажется «крайне желательным чтобы француское и английское правительство уполномочило своих послов в Петербурге обсудить с ним эти условия» (265). Телеграфное извещение Извольского от 10 марта дает представление о французской позиции. Российский посол в Париже сообщает своему министру иностранных дел: «Из разговоров с Делькассе у меня создалось впечатление, что тот, наконец, смирился с мыслью о нашем безраздельном овладении Константинополем и проливами в определенных вами границах и готов поддержать нас в переговорах с Англией. Он безусловно приложит все усилия, чтобы сосредоточиться на самом решительном обеспечении свободного использования проливов в международной торговле». Дальше говорится: «По моему мнению следует пока удовлетвориться достигнутым результатом и не настаивать на дальшейших переговорах по упомянутым вопросам; такие переговоры несомненно будут более успешнвми, если по ходу дела нам действительно удастся укрепиться на обоих берегах Босфора и таким образом оказаться в положении «beati possidentes»” (266). На Кэ д’Орсэ таким образом пытаются – так же как и до войны – занять в этом щекотливом вопросе посредническую позицию между Англией и Россией, чтобы не испортить отношения ни с одним из союзников. Результат – амальгама российских претензий на «безраздельное владение» и британского требования «свободы» [использования] проливов. Извольский рекомендует в данный момент на это пойти. Примерно месяц спустя Англия все еще предлагает соучастие Греции, поскольку ее флот «имеет большое значение для прорыва в Дарданеллах». Теперь уже Сазонов считает необходимым «пойти навстречу пожеланиям наших союзников» и учредить общее представительство Антанты в Афинах и пообещать Греции за участие в войне против Турции  территорию Айдинский вилайет [район Смирны (Измер)] (284).

На англо-российское соперничество по поводу проливов бросает особенно яркий свет письмо князя Трубецкого от 2 сентября 1915 года. Трубецкой был тогда российским посланником в Сербии, но считался особенно компетентным по турецким делам. Он обсуждает в упомянутом письме два проекта (английский и француский) организации временного управления Константинополем после его занятия совместными силами Антанты. С позиции российских интересов он возражает прежде

--253--

всего против английского проекта и заключает: «Этот проект, например, больше внимания уделяет вопросу о военном контроле, чем вопросу о гражданской администрации Константинополя на протяжении всего времени оккупации союзными войсками. Российское и французское правительство должны признать старшинство по рангу английского генерала Гамильтона и таким образом общий контроль на время оккупации оказывается в руках Англии». Это по мнению Трубецкого неприемлемо, и он предлагает собственный детальный проект (299)

   Для нас в этом письме самое важное то, что что Трубецкой называет «политическим соглашением». Оно предполагает, что за Россией после заключения мира признается окончательное овладение Константинополем». Усилия Сазонова, о которых говорилось выше, таким образом, увенчались успехом, и стало быть  Петербург мог считать, что поставленная им с самого начала войны цель гарантирована.

Но великая славянская держава хотела больше. Ее планы были направлены не только против Турции, но и против Австро-Венгрии. В нашем исследовании союзников держав Антанты, мы уже видели, с какой щедростью уже в начале европейского конфликта территории Дунайской монархии предлагались Румынии и Италии чтобы склонить их к войне на стороне Антанты. Со временем небольшие кусочки превратились в весьма большие куски. Из одного этого уже видно, что планировалось существенное сокращение территории Габсбургской монархии. Но нам придется сейчас убедиться в том, что дело не сводилось к территориальному ее усечению; планы [победетелей] простирались гораздо дальше.

В телеграмме от 13 октября 1914 г, где Извольский сообщает о своем разговоре с Делькассе о француззских целях в войне, есть один обстоятельный пассаж с обсуждением будущего Австро-Венгерской империи. Российский дипломат сперва жалуется, что этот вопро интересует французов «гораздо меньше, чем судьба Германской империи». Он даже говорит об «некоторой симпатии», которую прдолжают питать к Австро-Венгрии в Париже и в Лондоне. Далее он говорит дословно следующее: «Поэтому мне кажется крайне желательно, чтобы парижский и лондонский кабинеты своевременно и полностью разъяснили бы нам свою позицию по этому вопросу. По моему же личному мнению нельзя упускать ни одной возможности,

--254--

чтобы напоминать здесь [в Париже] о необходимости готовить конец Габсбургской монархии, поскольку она абсолютный анахронизм, и поощрять к независимости все входящие в ее состав народы, кроме Польши.  При этом, конечно, возникает целый ряд чрезвычайно сложных политических, географических и этнографических проблем, о которых здесь [в Париже] мало осведомлены, а во многих случаях имеют ложное представление. Важнейший вопрос этого рода – будущий состав сербского королевства. Я прилагаю усилия к тому, чтобы внедрить здесь мысль о необходимости единого и сильного сербо-хорватского государства (с включением Истрии и Далмации) как противовеса Италии, Венгрии и Румынии. С этой целью я познакомил Делькассе с находящимся здесь известным сербо-хорватским политиком бывшим депутатом венгерского парламента Супило [Франьо Супило], ревностного сторонника этой идеи. Мои соображения имели некоторое воздействие на Делькассе, но я все же считаю крайне желательным разъяснить ему более подробно и авторитетно наши планы относительно будущего устройства Австро-Венгрии» (226)..

В этих извлечениях Извольский  выглядит так же, как и в дипломатической корреспонденции перед войной. Поэтому теперь напомним о его хорошо известных методах работы.  О них мы получаем представление, когда узнаем, например, как он запрашивал Сазонова, какой суммой денег он располагает на пропаганду разрушения Габсбургской монархии (227). Он имеет в виду, конечно, щедрые подачки французской прессе, которую он с помощью этого «звонкомонетного» аргумента убеждал в правильности своей точки зрения.

Повторяемые им теперь предложения показывают, что проблему Австро-Венгрии он продумывал со страстью и очень последовательно. Отдельные народы – за исключением Польши – должны получить независимость. Это означало, таким образом, полную ликвидацию старого государства и создание многочисленных малых государств, среди которых Сербия, объединенная с Хорватией и расширенная до Адриатики, выделялась бы как значительная держава (Reich).

Что же касается Польши, то Извольский по понятным прининам вынужден был оставаться сдержанным в своем освободительном порыве. В частности 18 августа он отправил в Петербург депешу, где он говорит, какую восторженную реакцию вызвало у польского землячества в Париже сообщение [агентства новостей] Havas  о решении

--255--

царя восстановить территориальную целостность Польши, которой будет при этом дарована автономия под наместником Его Величества (118). На это последовал ответ [из Петербурга], что речь идет не об «автономии», а всего лишь о «самоуправлении», и что пока преждевременно говорить о том, как именно будут юридически артикулированы общие обещания высших эшелонов власти (Hoechstkommandierende) (122). Это позволяет подозревать, что в Петербурге обдумывали включение всей Польши в царскую империю в каком-то госудаственно-правовом варианте. Поэтому позднее Извольский не упоминает Польшу в своих планах раздела Австро-Венгрии. [Смотри замечания Берти [Francis Bertie, британский посол в Париже] (Bertie, My Diary, v. I, s.143) по поводу того, что в апреле 1915 года Россия требовала себе Силезию]

В остальном он продолжает без устали твердить о разделе Дунайской монархии, предлагая подробные планы этой операции. Он просил хорватского политика Супило и российского генерального консула в Марселе Сальвати представить ему разработки, касавшиеся в особенности создания Великосербского государства (242). Это государство, которое чаще всего называли Югославией,, должно было включить все юго-славянские провинции Австро-Венгрии: Хорватию и Славонию, Боснию и Герцеговину, Далмацию с островами в Адриатическом море, Истрию и Горицу, Крайину, южную часть Каринтии и юг Штирии. Объединение этих областей, как считал Супило, «возможно только с помощью и под покровительством братской державы великой российской нации и под политическим господством Сербии». И в развитие этих замыслов в другом месте говорится: «Когда Россия ответила на унизительное и позорное нападение на Сербию, сделав сербское дело своим делом и отождествив себя с Сербией, она таким образом, бросила свою неимоверную мощь на защиту славянских интересов. Ибо Сербия есть только малая часть славянства, подвергшаяся в данный момент агрессии. Как и в прошлом, Сербия едва ли может существовать, когла две трети ее братьев остаются под чужеродным господством, а сама она не имеет выхода к Адриатическому морю. Поэтому совершенно естественно, что Россия во исполнение своей исторической задачи собирает славянские области, еще находящиеся под иноземным игом. Только так

--256--

может быть обеспечено надежное будущее Сербии» (242). Цитированные места в оригинале подчеркнуты и нетрудно увидеть, почему российский посол в Париже, заказавший докладные Супило и Сальвати, и отправляя их потом не только в Петербург, но и французскому правительству, хотел особо выделить содеращиеся в них главные положения. Но в них вполне ясно просматривается часть российского плана установить свою гегемонию на обновленных Балканах на развалинах Гамбургской империи.

Но завоеванием Константинополя и разрушением Австро-Венгрии военные цели России все еще не ограничиваются. Упомянутые выше замечания относительно Польши указывают на то, что Петербург вынашивает также планы против Германии. Эти подозрения подтверждаются, если мы внимательно взглянем на сделку России и Франции 11 марта 1917 года, согласно которой царская империя соглашается с тем, что ее западный союзник [Франция] получит Эльзас-Лотарингию и области по Рейнскому левобережью. В отчете об этой сделке в секретном архиве Российского министерства иностранных дел говорится: «В связи с этим министр иностранных дел Н.Н.Покровский телеграфировал российскому послу в Париже, что мы готоы дать согласие на удовлетворение пожеланий наших союзников, но он [посол] теперь обязан напомнить им о позиции, артикулированной еще в 1916 гоу Сазоновым: Россия, оставляя Франции и Англии полную свободу рук в определении западных границ Германии, получит такую же свободу рук в отношении границ Германии и Австро-Венгрии» (308). Таким образом, подразумевается, что Центральные державы должны будут и на востоке понести территориальные потери, хотя и не уточняется, как они будут велики.

Суммируем все, что нам говорят документы о целях Франции и России в войне, и мы увидим поистине гигантские замыслы. Германия по обе стороны понесла бы большие территориальные потери. Безусловно необходимым считалось также уничтожение ее хозяйственной и военной мощи. И сверх всего этого предполагалось в дальнейшем не допустить единства Германской империи. Австро-Венгрию предполагалось разрушить, причем некоторые ее части отошли бы к царской империи, другие к ее вассалам, особенно к Сербии, а остальные стали бы независимы, или отошли бы к Румынии и Италии. Такая же участь была уготована и Турции.

--257--

Поскольку ее столица должна была оказаться в составе России, Оттоманской империи предстоял раздел, и в приведенных нами фрагментах в самом деле есть много указаний на то, что именно это и планировалось (292, 248, 250). Как показало наше исследование, эти арессивные планы оформились уже в первые дни войны и даже еще в 1913 году.

Государственные деятели держав Антанты вынашивали именно такие амбициозные цели, и поэтому не удивительно, что они взяли на себя обязательства совместно и настойчиво их преследовать до победного конца. Франция и Россия были связаны уже существующими между ними договорами. 7 августа [1914 г] Сазонов настойчиво убеждал Англию, что [будущие] мирные переговоры «должны вестись только совместно и на основе взаимного соглашения» (48). Согласно телеграмме Извольского от 11 сентября 1914 года французский министр иностранных дел Делькассе поручил послу в Вашингтоне разъяснить там, что Франция может только «возражать против попытки Германии прибегнуть к посредничеству США, потому что эта попытка может означать либо намерение завоевать сампатии американцев, либо указывать на то, что в Германии намечаются признаки усталости» (208). В ноябре 1914 года на запрос Италии в этой связи Сазонов отвечал, что в данный момент рассчитывать на успех посредничества нельзя, потому что Германия вряд ли готова уже принести жертвы, которые от нее потребуются, чтобы союзники могли достичь своих целей и чтобы стало невозможно возобновление войны в ближайшем буущем» (232). И Делькассе говорил итальянскому послу в Париже Титтони, что пока он в правительстве, он позаботится о том, чтобы «Франция довела войну до [победного] конца» (233). Оба ответа очень красноречивы и вполне согласуются с тем, что говорилось раньше. Мы знаем, каких именно «жертв» Сазонов ждал от Германии, и понимаем, что Берлин до этого в ноябре 1914 года еще не созрел. И мы также знаем, что имел в виду Париж, когда говорил о войне до конца. Особенно интересно замечание Сазонова, что дескать главная задача в том, чтобы «стало невозможно

--258--

возобновление войны в ближайшем буущем». В этой формуле центральные державы изображаются как враги мира, а предстоящие завоевания союзников выглядят как святое дело в интересах  человечества. Тут мы несомненно обнаруживаем самые глубокие психологические корни утверждения, будто в мировой войне виновата одна Германия и ее союзники. Требуется дать своим гнусным империалистическим целям моральное оправдание в глазах всего мира, чтобы как-то объяснить их другим народам. Кто хочет обогатиться, получит одобрение, если перетолкует свое поведение как намерение якобы справедливо наказать якобы очевидное зло. 

Сделав выводы из новых документов, мы можем теперь спросить, чего стоят благообразные речи ведущих государственных деятелей Антанты, сопровождавшие начало великого кровопролития. Так Зигфриду после омовения в крови стал внятен птичий язык. 4 августа 1914 года Раймон Пуанкаре восклицал во французском парламенте: «Согодня Франция снова стаит перед миром как оплат свободы, справедливости и разума» Из депеш Извольского видно, что на самом деле скрывалось за словами французского президента. Россия, как уверяют, пошла на войну, чтобы защитить маленькую Сербию. На самом е деле, как мы теперь видим с шокирующей ясностью, речь шла об уничтожении центральны держав.

Так называемая оборонителльная война против немецкого агрессора на самм деле была завоевательной войной большого размаха, мощным концентрированным штурмом политического противовеса в Европе, разрушением существующего порядка, который был только в интересах центральных держав. Если принять во внимание этот простой факт, то задним числом ответ на вопрос о виновности в войне кажется ясным как день. Решение поднять меч легче дается тому, кто с самого начала  решил воевать и последовательно преследовал эту цель, чем тому, чьи намерения сводились исключительно к самосохранени как державы. Поэтому иметь представления о целях [сторон] в войне так так важно для выяснения того, кто в ней виновен.