Книжку Анатолия Мариенгофа "Роман без вранья" (это, конечно, никакой не роман, а просто воспоминания о его тесной дружбе с Есениным) я прочел по забавной и совершенно произвольной причине. Дело в том, что Мариенгоф был женат на актрисе Анне Никритиной, а мой отец по странной случайности в очень молодые годы первым браком состоял с ее младшей сестрой Людмилой.
Как "Роман" оказался сейчас у меня на полке я не знаю, но перебирая книги, я все время натыкался на него и каждый раз думал, эх, надо бы прочесть, и, наконец, собрался с духом. Книжка малоинтересная и к тому же совершенно неожиданно для меня неважно написана - как говорится, выброшенные деньги. Но чтобы оправдать потерянное время, я решил еще на эту книжку и откликнуться.
Читая ее, я сделал два небезынтересных наблюдения. Во-первых, в самом ее конце возникает дежурная российская тема - отношения русских к Европе. Есенин съездил в Европу и Америку и не жалел в их адрес бранных слов. Все, что он там увидел, было дрянь, мещанство, мелочная любовь к порядку и т. д. В этом он ничем не отличается от более ранних российских визитеров на Запад. Но особенно интересно то, что его брюзжание основано на впечатлениях от Берлина, то есть города, где в то время кипела безоглядная и разнообразная творческая жизнь: экспрессионизм, атональная музыка, фрейдизм, новый театр, первые большие успехи кино, начиная с "Кабинета доктора Калигари", левое кабаре и т. п. Ничего этого он не заметил. В отличие, скажем, от англичанина Ишервуда, чьи берлинские ностальгические мемуары того же времени много позже были использованы для знаменитого американского мюзикла "Кабаре" Боба Фосса. Поразительная слепота.
Конечно, он не знал языка, но неужели Айседора Дункан не могла показать ему на все это пальцем. И я подозреваю, что русские на Западе не видят ничего, кроме мелкого мещанства, просто потому, что не хотят ничего другого видеть. Это отношение к Западу поразительно устойчиво и сохранилось до наших дней. Но случай Есенина уникален, ведь он относится к Берлину 20-х годов, где артистическая или богемная жизнь была ничуть не слабее, а может, в чем-то и покруче, чем в Москве и Петрограде в те же годы.
Второе мое наблюдение кажется мне самому интереснее. Я постепенно убеждался в том, что небольшая группа поэтов (имажинисты) пользовалась колоссальной популярностью, во всяком случае, в Москве. Есенин и его приятели были широко известны и - о, чудо - по всей видимости, имели доходы выше среднего, и это в самые несчастные и голодные годы в России. Сначала мне это казалось непонятным, потом вдруг я сообразил, что стихи в то время были чем-то похожим на рок и поп в Америке и Англии в середине 50-х годов. Это было ни что иное, как культурная революция, и в отсутствие звуковой аппаратуры и звукозаписи стихотворение являлось главным инструментом общения артиста с широкой публикой.
30 лет спустя, когда стало возможным безграничное тиражирование музыкальных опусов, они сразу же вытеснили из общественной жизни поэзию. На Западе она стала сугубо элитарным занятием. Интересно, что кремлевская власть тогда сразу же объявила рок и поп враждебным буржуазным продуктом, и стихотворство продолжало культивироваться, как способ культурной самореализации широких масс. Советские поэты-шестидесятники собирали стадионы, подобно западным рок-звездам, а тиражи поэтических сборников были сопоставимы с тиражами пластинок каких-нибудь "битлов" или Элвиса Пресли.
А глядя назад на поэтическую активность 20-х годов в России, интересно заметить, что тогдашняя культурная революция была довольно быстро подавлена, так же как позже были подавлены в зародыше рок и поп. Мне это сопоставление кажется важным, потому что хорошо иллюстрирует глубоко реакционную суть того, что до сих пор называется русской революцией.
